И мадам Корали объяснила в выражениях предельно откровенных, я попытаюсь их по возможности смягчить, что такое бедственное положение создалось из-за этих красоток иностранок, они заполонили город, и три первоклассных заведения, за которые она и ее подруги исправно платят и коммунальные, и государственные налоги, начисто лишились клиентов.
Светские молодые люди предпочитают проводить вечера в «Гранд-отеле», где им за сладкие слова дарят удовольствия, которые в уважающем себя заведении оплачиваются звонкой монетой.
— Кто же их обвинит? — возразил президент.
— Их я не обвиняю, — воскликнула мадам Корали.
— Я виню этих бесстыдниц.
Они не имеют права приезжать сюда и отнимать у нас кусок хлеба.
Дон Мануэль, вы не какой-нибудь чванливый аристократ, вы один из сыновей народа, что будет говорить страна, если вы позволите штрейкбрехершам вытеснить нас из нашего дела?
Разве это честно, спрашиваю я вас, разве справедливо?
— Но я-то что могу сделать? — удивился президент.
— Не держать же их тридцать дней в номерах под замком?
Разве я виноват, что у этих иностранок нет ни стыда, ни совести?
— Будь они бедные — еще ладно, — сказала Ла Горда.
— Бедные девушки вынуждены зарабатывать себе на жизнь.
Но заниматься таким делом по собственной доброй воле, когда тебя никто не принуждает? Не понимаю, хоть убей.
— Опасный, безнравственный закон, — сказала Карменсита.
Президент вскочил со стула и упер руки в боки.
— Вы что же, просите меня отменить закон, который дал мир и процветание нашей стране?
Да, я вышел из народа, народ меня избрал президентом, и благоденствие моего отечества для меня превыше всего.
Развод — наша главная статья дохода, закон отменят только через мой труп.
— Пресвятая Дева Мария, до чего мы докатились, — прошептала Карменсита.
— Две мои дочери воспитываются в монастыре в Новом Орлеане.
Конечно, в нашем деле не обходится без неприятностей. Но меня согревала надежда, что дочери удачно выйдут замуж, и когда настанет время мне уйти на покой, управлять заведением станут они.
Может быть, вы думаете, их держат в новоорлеанском монастыре даром?
— А кто будет платить за обучение моего сына в Гарварде, если мне придется закрыть мой дом, ответьте, дон Мануэль? — вопросила Ла Горда.
— Что касается меня, — бросила мадам Корали, — мне все равно.
Я вернусь во Францию.
Моей горячо любимой матушке восемьдесят семь лет, вряд ли она проживет долго.
Я скрашу ей остаток дней, старушка будет счастлива.
Но с нами обошлись несправедливо, и это тяжело.
Дон Мануэль, вы провели в моем доме столько веселых вечеров, и у меня сердце разрывается оттого, что вы позволили нанести нам такой удар.
Не вы ли признались мне, что пережили счастливейший день вашей жизни, когда вошли почетным гостем в заведение, где когда-то были мальчиком на побегушках?
— Я и не отрицаю.
Я тогда всем поставил шампанское.
Дон Мануэль принялся расхаживать взад и вперед по огромному кабинету; он погрузился в глубокую задумчивость, время от времени делал решительные жесты и что-то восклицал.
— Да, я вышел из народа, и я народный избранник, — наконец объявил он, — а приезжие распутницы — штрейкбрехерши.
— Он остановился перед своими помощниками и гневно стукнул себя кулаком в грудь.
— На мое правление легло позорное пятно.
Мы не можем допустить, чтобы неквалифицированная рабочая сила из-за рубежа отнимала кусок хлеба у нашего честного, трудолюбивого народа, это против моих принципов.
Достойные сеньоры правильно поступили, что обратились ко мне с просьбой защитить их.
Я немедленно прекращу скандал.
Конечно, речь президента была очень эффектна и полна критики в собственный адрес, однако все понимали, что это одни слова, все как было, так и останется.
Мадам Корали припудрила нос и оглядела эту командную высоту лица в зеркальце.
— Я хорошо знаю человеческую природу, — произнесла она, — и этих дамочек я тоже понимаю, они просто бесятся от безделья.
— Можно оборудовать поле для игры в гольф, — робко предложил кто-то из помощников.
— Но гольф займет их только днем.
— Если им так нужны мужчины, — сказала Ла Горда, — пусть привозят их с собой.
— Caramba![2] — вскричал президент и вдруг замер.
— Вот он, выход!
Ох и изобретателен он был, ох и хитроумен, иначе разве достичь бы ему такого высокого положения.
Он весь сиял от радости.