-- Четыре.
Стрелка дошла до шестидесяти.
-- Сколько пальцев, Уинстон?
-- Четыре!
Четыре!
Что еще я могу сказать?
Четыре!
Стрелка, наверно, опять поползла, но Уинстон не смотрел.
Он видел только тяжелое, суровое лицо и четыре пальца.
Пальцы стояли перед его глазами, как колонны: громадные, они расплывались и будто дрожали, но их было только четыре.
-- Сколько пальцев, Уинстон?
-- Четыре!
Перестаньте, перестаньте!
Как вы можете?
Четыре!
Четыре!
-- Сколько пальцев, Уинстон?
-- Пять!
Пять!
Пять!
-- Нет, напрасно, Уинстон.
Вы лжете.
Вы все равно думаете, что их четыре.
Так сколько пальцев?
-- Четыре! Пять! Четыре!
Сколько вам нужно.
Только перестаньте, перестаньте делать больно!
Вдруг оказалось, что он сидит и О'Брайен обнимает его за плечи.
По-видимому, он на несколько секунд потерял сознание.
Захваты, державшие его тело, были отпущены.
Ему было очень холодно, он трясся, зубы стучали, по щекам текли слезы.
Он прильнул к О'Брайену, как младенец; тяжелая рука, обнимавшая плечи, почему-то утешала его.
Сейчас ему казалось, что О'Брайен -- его защитник, что боль пришла откуда-то со стороны, что у нее другое происхождение и спасет от нее -- О'Брайен.
-- Вы -- непонятливый ученик, -- мягко сказал О'Брайен.
-- Что я могу сделать? -- со слезами пролепетал Уинстон. -- Как я могу не видеть, что у меня перед глазами?
Два и два -- четыре.
-- Иногда, Уинстон.
Иногда -- пять.
Иногда -- три.
Иногда -- все, сколько есть.
Вам надо постараться.
Вернуть душевное здоровье нелегко.
Он уложил Уинстона.
Захваты на руках и ногах снова сжались, но боль потихоньку отступила, дрожь прекратилась, осталась только слабость и озноб.
О'Брайен кивнул человеку в белом, все это время стоявшему неподвижно.
Человек в белом наклонился, заглянув Уинстону в глаза, проверил пульс, приложил ухо к груди, простукал там и сям; потом кивнул О'Брайену.
-- Еще раз, -- сказал О'Брайен.
В тело Уинстона хлынула боль.
Стрелка, наверно, стояла на семидесяти -- семидесяти пяти.
На этот раз он зажмурился.