Он знал, что пальцы перед ним, их по-прежнему четыре.
Важно было одно: как-нибудь пережить эти судороги.
Он уже не знал, кричит он или нет.
Боль опять утихла.
Он открыл глаза, О'Брайен отвел рычаг.
-- Сколько пальцев, Уинстон?
-- Четыре.
Наверное, четыре.
Я увидел бы пять, если б мог.
Я стараюсь увидеть пять.
-- Чего вы хотите: убедить меня, что видите пять, или в самом деле увидеть?
-- В самом деле увидеть.
-- Еще раз, -- сказал О'Брайен.
Стрелка остановилась, наверное, на восьмидесяти -- девяноста.
Уинстон лишь изредка понимал, почему ему больно.
За сжатыми веками извивался в каком-то танце лес пальцев, они множились и редели, исчезали один позади другого и появлялись снова.
Он пытался их сосчитать, а зачем -- сам не помнил.
Он знал только, что сосчитать их невозможно по причине какого-то таинственного тождества между четырьмя и пятью.
Боль снова затихла.
Он открыл глаза, и оказалось, что видит то же самое.
Бесчисленные пальцы, как ожившие деревья, строились во все стороны, скрещивались и расходились.
Он опять зажмурил глаза.
-- Сколько пальцев я показываю, Уинстон?
-- Не знаю.
Вы убьете меня, если еще раз включите.
Четыре, пять, шесть... честное слово, не знаю.
-- Лучше, -- сказал О'Брайен.
В руку Уинстона вошла игла.
И сейчас же по телу разлилось блаженное, целительное тепло.
Боль уже почти забылась.
Он открыл глаза и благодарно посмотрел на О'Брайена.
При виде тяжелого, в складках, лица, такого уродливого и такого умного, у него оттаяло сердце.
Если бы он мог пошевелиться, он протянул бы руку и тронул бы за руку О'Брайена.
Никогда еще он не любил его так сильно, как сейчас, -- и не только за то, что О'Брайен прекратил боль.
Вернулось прежнее чувство: неважно, друг О'Брайен или враг.
О'Брайен -- тот, с кем можно разговаривать.
Может быть, человек не так нуждается в любви, как в понимании.
О'Брайен пытал его и почти свел с ума, а вскоре, несомненно, отправит его на смерть.
Это не имело значения.
В каком-то смысле их соединяло нечто большее, чем дружба. Они были близки; было где-то такое место, где они могли встретиться и поговорить -- пусть даже слова не будут произнесены вслух.
О'Брайен смотрел на него сверху с таким выражением, как будто думал о том же самом.
И голос его зазвучал мирно, непринужденно.
-- Вы знаете, где находитесь, Уинстон? -- спросил он.
-- Не знаю.
Догадываюсь.
В министерстве любви.
-- Знаете, сколько времени вы здесь?
-- Не знаю.
Дни, недели, месяцы... месяцы, я думаю.
-- А как вы думаете, зачем мы держим здесь людей?