Вспомнили?
-- Да.
-- Только что я показывал вам пальцы.
Вы видели пять пальцев.
Вы это помните?
-- Да.
О'Брайен показал ему левую руку, спрятав большой палец.
-- Пять пальцев.
Вы видите пять пальцев?
-- Да.
И он их видел, одно мимолетное мгновение, до того, как в голове у него все стало на свои места.
Он видел пять пальцев и никакого искажения не замечал.
Потом рука приняла естественный вид, и разом нахлынули прежний страх, ненависть, замешательство.
Но был такой период -- он не знал, долгий ли, может быть, полминуты, -- светлой определенности, когда каждое новое внушение О'Брайена заполняло пустоту в голове и становилось абсолютной истиной, когда два и два так же легко могли стать тремя, как и пятью, если требовалось.
Это состояние прошло раньше, чем О'Брайен отпустил его руку; и, хотя вернуться в это состояние Уинстон не мог, он его помнил, как помнишь яркий случай из давней жизни, когда ты был, по существу, другим человеком.
-- Теперь вы по крайней мере понимаете, -- сказал О'Брайен, -- что это возможно.
-- Да, -- отозвался Уинстон.
О'Брайен с удовлетворенным видом встал.
Уинстон увидел, что слева человек в белом сломал ампулу и набирает из нее в шприц.
О'Брайен с улыбкой обратился к Уинстону.
Почти как раньше, он поправил на носу очки.
-- Помните, как вы написали про меня в дневнике: неважно, друг он или враг -- этот человек может хотя бы понять меня, с ним можно разговаривать.
Вы были правы.
Мне нравится с вами разговаривать.
Меня привлекает ваш склад ума.
Мы с вами похоже мыслим, с той только разницей, что вы безумны.
Прежде чем мы закончим беседу, вы можете задать мне несколько вопросов, если хотите.
-- Любые вопросы?
-- Какие угодно. -- Он увидел, что Уинстон скосился на шкалу. -- Отключено.
Ваш первый вопрос?
-- Что вы сделали с Джулией? -- спросил Уинстон.
О'Брайен снова улыбнулся.
-- Она предала вас, Уинстон.
Сразу, безоговорочно.
Мне редко случалось видеть, чтобы кто-нибудь так живо шел нам навстречу.
Вы бы ее вряд ли узнали.
Все ее бунтарство, лживость, безрассудство, испорченность -- все это выжжено из нее.
Это было идеальное обращение, прямо для учебников.
-- Вы ее пытали?
На это О'Брайен не ответил.
-- Следующий вопрос, -- сказал он.
-- Старший Брат существует?
-- Конечно, существует.
Партия существует.
Старший Брат -- олицетворение партии.
-- Существует он в том смысле, в каком существую я?
-- Вы не существуете, -- сказал О'Брайен.
Снова на него навалилась беспомощность.
Он знал, мог представить себе, какими аргументами будут доказывать, что он не существует, но все они -- бессмыслица, просто игра слов.
Разве в утверждении: