Помните, как вы записали в дневнике:
"Я понимаю как; не понимаю зачем"?
Когда вы думали об этом "зачем", вот тогда вы и сомневались в своей нормальности.
Вы прочли книгу, книгу Голдстейна, -- по крайней мере какие-то главы.
Прочли вы в ней что-нибудь такое, чего не знали раньше?
-- Вы ее читали? -- сказал Уинстон.
-- Я ее писал.
Вернее, участвовал в написании.
Как вам известно, книги не пишутся в одиночку.
-- То, что там сказано, -- правда?
-- В описательной части -- да.
Предложенная программа -- вздор.
Тайно накапливать знания... просвещать массы... затем пролетарское восстание... свержение партии.
Вы сами догадывались, что там сказано дальше.
Пролетарии никогда не восстанут -- ни через тысячу лет, ни через миллион.
Они не могут восстать.
Причину вам объяснять не надо; вы сами знаете.
И если вы тешились мечтами о вооруженном восстании -- оставьте их.
Никакой возможности свергнуть партию нет.
Власть партии -- навеки.
Возьмите это за отправную точку в ваших размышлениях.
О'Брайен подошел ближе к койке.
-- Навеки! -- повторил он. -- А теперь вернемся к вопросам "как?" и "зачем?".
Вы более или менее поняли, как партия сохраняет свою власть.
Теперь скажите мне, для чего мы держимся за власть.
Каков побудительный мотив?
Говорите же, -- приказал он молчавшему Уинстону.
Тем не менее Уинстон медлил.
Его переполняла усталость.
А в глазах О'Брайена опять зажегся тусклый безумный огонек энтузиазма.
Он заранее знал, что скажет О'Брайен: что партия ищет власти не ради нее самой, а ради блага большинства.
Ищет власти, потому что люди в массе своей -- слабые, трусливые создания, они не могут выносить свободу, не могут смотреть в лицо правде, поэтому ими должны править и систематически их обманывать те, кто сильнее их.
Что человечество стоит перед выбором: свобода или счастье, и для подавляющего большинства счастье -- лучше.
Что партия -- вечный опекун слабых, преданный идее орден, который творит зло во имя добра, жертвует собственным счастьем ради счастья других.
Самое ужасное, думал Уинстон, самое ужасное -- что, когда О'Брайен скажет это, он сам себе поверит.
Это видно по его лицу.
О'Брайен знает все.
Знает в тысячу раз лучше Уинстона, в каком убожестве живут люди, какой ложью и жестокостью партия удерживает их в этом состоянии.
Он понял все, все оценил и не поколебался в своих убеждениях: все оправдано конечной целью.
Что ты можешь сделать, думал Уинстон, против безумца, который умнее тебя, который беспристрастно выслушивает твои аргументы и продолжает упорствовать в своем безумии?
-- Вы правите нами для нашего блага, -- слабым голосом сказал он. -- Вы считаете, что люди не способны править собой, и поэтому...
Он вздрогнул и чуть не закричал.
Боль пронзила его тело.
О'Брайен поставил рычаг на тридцать пять.
-- Глупо, Уинстон, глупо! -- сказал он. -- Я ожидал от вас лучшего ответа.
Он отвел рычаг обратно и продолжал:
-- Теперь я сам отвечу на этот вопрос.
Вот как.
Партия стремится к власти исключительно ради нее самой.
Нас не занимает чужое благо, нас занимает только власть.