Лицо для растаптывания всегда найдется.
Всегда найдется еретик, враг общества, для того чтобы его снова и снова побеждали и унижали.
Все, что вы перенесли с тех пор, как попали к нам в руки, -- все это будет продолжаться, только хуже.
Никогда не прекратятся шпионство, предательства, аресты, пытки, казни, исчезновения.
Это будет мир террора -- в такой же степени, как мир торжества.
Чем могущественнее будет партия, тем она будет нетерпимее; чем слабее сопротивление, тем суровее деспотизм.
Голдстейн и его ереси будут жить вечно.
Каждый день, каждую минуту их будут громить, позорить, высмеивать, оплевывать -- а они сохранятся.
Эта драма, которую я с вами разыгрывал семь лет, будет разыгрываться снова и снова, и с каждым поколением -- все изощреннее.
У нас всегда найдется еретик -- и будет здесь кричать от боли, сломленный и жалкий, а в конце, спасшись от себя, раскаявшись до глубины души, сам прижмется к нашим ногам.
Вот какой мир мы построим, Уинстон.
От победы к победе, за триумфом триумф и новый триумф: щекотать, щекотать, щекотать нерв власти.
Вижу, вам становится понятно, какой это будет мир.
Но в конце концов вы не просто поймете.
Вы примете его, будете его приветствовать, станете его частью.
Уинстон немного опомнился и без убежденности возразил:
-- Вам не удастся.
-- Что вы хотите сказать?
-- Вы не сможете создать такой мир, какой описали.
Это мечтание.
Это невозможно.
-- Почему?
-- Невозможно построить цивилизацию на страхе, ненависти и жестокости.
Она не устоит.
-- Почему?
-- Она нежизнеспособна.
Она рассыплется.
Она кончит самоубийством.
-- Чепуха.
Вы внушили себе, что ненависть изнурительнее любви.
Да почему же?
А если и так -- какая разница?
Положим, мы решили, что будем быстрее изнашиваться.
Положим, увеличили темп человеческой жизни так, что к тридцати годам наступает маразм.
И что же от этого изменится?
Неужели вам непонятно, что смерть индивида -- это не смерть?
Партия бессмертна.
Как всегда, его голос поверг Уинстона в состояние беспомощности.
Кроме того, Уинстон боялся, что, если продолжать спор, О'Брайен снова возьмется за рычаг.
Но смолчать он не мог.
Бессильно, не находя доводов -- единственным подкреплением был немой ужас, который вызывали у него речи О'Брайена, -- он возобновил атаку:
-- Не знаю... все равно.
Вас ждет крах.
Что-то вас победит.
Жизнь победит.
-- Жизнью мы управляем, Уинстон, на всех уровнях.
Вы воображаете, будто существует нечто, называющееся человеческой натурой, и она возмутится тем, что мы творим, -- восстанет.
Но человеческую натуру создаем мы.
Люди бесконечно податливы.
А может быть, вы вернулись к своей прежней идее, что восстанут и свергнут нас пролетарии или рабы?