V
На каждом этапе заключения Уинстон знал -- или представлял себе, -- несмотря на отсутствие окон, в какой части здания он находится.
Возможно, ощущал разницу в атмосферном давлении.
Камеры, где его избивали надзиратели, находились ниже уровня земли.
Комната, где его допрашивал О'Брайен, располагалась наверху, близко к крыше.
А нынешнее место было глубоко под землей, может быть, в самом низу.
Комната была просторнее почти всех его прежних камер.
Но он не замечал подробностей обстановки.
Заметил только два столика прямо перед собой, оба с зеленым сукном.
Один стоял метрах в двух; другой подальше, у двери.
Уинстон был привязан к креслу так туго, что не мог пошевелить даже головой.
Голову держало сзади что-то вроде мягкого подголовника, и смотреть он мог только вперед.
Он был один, потом дверь открылась и вошел О'Брайен.
-- Вы однажды спросили, -- сказал О'Брайен, -- что делают в комнате сто один.
Я ответил, что вы сами знаете.
Это все знают.
В комнате сто один -- то, что хуже всего на свете.
Дверь снова открылась.
Надзиратель внес что-то проволочное, то ли корзинку, то ли клетку.
Он поставил эту вещь на дальний столик.
О'Брайен мешал разглядеть, что это за вещь.
-- То, что хуже всего на свете, -- сказал О'Брайен, -- разное для разных людей.
Это может быть погребение заживо, смерть на костре, или в воде, или на колу -- да сто каких угодно смертей.
А иногда это какая-то вполне ничтожная вещь, даже не смертельная.
Он отошел в сторону, и Уинстон разглядел, что стоит на столике.
Это была продолговатая клетка с ручкой наверху для переноски.
К торцу было приделано что-то вроде фехтовальной маски, вогнутой стороной наружу.
Хотя до клетки было метра три или четыре, Уинстон увидел, что она разделена продольной перегородкой и в обоих отделениях -- какие-то животные.
Это были крысы.
-- Для вас, -- сказал О'Брайен, -- хуже всего на свете -- крысы.
Дрожь предчувствия, страх перед неведомым Уинстон ощутил еще в ту секунду, когда разглядел клетку.
А сейчас он понял, что означает маска в торце.
У него схватило живот.
-- Вы этого не сделаете! -- крикнул он высоким надтреснутым голосом. -- Вы не будете, не будете!
Как можно?
-- Помните, -- сказал О'Брайен, -- тот миг паники, который бывал в ваших снах?
Перед вами стена мрака, и рев в ушах.
Там, за стеной, -- что-то ужасное.
В глубине души вы знали, что скрыто за стеной, но не решались себе признаться.
Крысы были за стеной.
-- О'Брайен! -- сказал Уинстон, пытаясь совладать с голосом. -- Вы знаете, что в этом нет необходимости.
Чего вы от меня хотите?
О'Брайен не дал прямого ответа.
Напустив на себя менторский вид, как иногда с ним бывало, он задумчиво смотрел вдаль, словно обращался к слушателям за спиной Уинстона.
-- Боли самой по себе, -- начал он, -- иногда недостаточно.
Бывают случаи, когда индивид сопротивляется боли до смертного мига.
Но для каждого человека есть что-то непереносимое, немыслимое.
Смелость и трусость здесь ни при чем.
Если падаешь с высоты, схватиться за веревку -- не трусость.
Если вынырнул из глубины, вдохнуть воздух -- не трусость.