Он перестал думать о войне.
Теперь он мог задержать мысли на каком-то одном предмете не больше чем на несколько секунд.
Он взял стакан и залпом выпил.
Как обычно, передернулся и тихонько рыгнул.
Пойло было отвратительное.
Гвоздика с сахарином, сама по себе противная, не могла перебить унылый маслянистый запах джина, но, что хуже всего, запах джина, сопровождавший его день и ночь, был неразрывно связан с запахом тех...
Он никогда не называл их, даже про себя, и очень старался, не увидеть их мысленно.
Они были чем-то не вполне осознанным, скорее угадывались где-то перед лицом и только все время пахли.
Джин всколыхнулся в желудке, и он рыгнул, выпятив красные губы.
С тех пор как его выпустили, он располнел, и к нему вернулся прежний румянец, даже стал ярче.
Черты лица у него огрубели, нос и скулы сделались шершавыми и красными, даже лысая голова приобрела яркий розовый оттенок.
Официант, опять без зова, принес шахматы и свежий выпуск "Тайме", раскрытый на шахматной задаче.
Затем, увидев, что стакан пуст, вернулся с бутылкой джина и налил.
Заказы можно было не делать.
Обслуга знала его привычки.
Шахматы неизменно ждали его и свободный столик в углу; даже когда кафе наполнялось народом, он занимал его один -- никому не хотелось быть замеченным в его обществе.
Ему даже не приходилось подсчитывать, сколько он выпил.
Время от времени ему подавали грязную бумажку и говорили, что это счет, но у него сложилось впечатление, что берут меньше, чем следует.
Если бы они поступали наоборот, его бы это тоже не взволновало.
Он всегда был при деньгах.
Ему дали должность -- синекуру -- и платили больше, чем на прежнем месте.
Музыка в телекране смолкла, вступил голос.
Уинстон поднял голову и прислушался.
Но передали не сводку с фронта.
Сообщало министерство изобилия.
Оказывается, в прошлом квартале план десятой трехлетки по шнуркам перевыполнен на девяносто восемь процентов.
Он глянул на шахматную задачу и расставил фигуры.
Это было хитрое окончание с двумя конями.
"Белые начинают и дают мат в два хода".
Он поднял глаза на портрет Старшего Брата.
Белые всегда ставят мат, подумал он с неясным мистическим чувством.
Всегда, исключений не бывает, так устроено.
Испокон веку ни в одной шахматной задаче черные не выигрывали.
Не символ ли это вечной, неизменной победы Добра над Злом?
Громадное, полное спокойной силы лицо ответило ему взглядом.
Белые всегда ставят мат.
Телекран смолк, а потом другим, гораздо более торжественным тоном сказал:
"Внимание: в пятнадцать часов тридцать минут будет передано важное сообщение!
Известия чрезвычайной важности. Слушайте нашу передачу.
В пятнадцать тридцать!"
Снова пустили бодрую музыку.
Сердце у него сжалось.
Это -- сообщение с фронта; инстинкт подсказывал ему, что новости будут плохие.
Весь день с короткими приступами волнения он то и дело мысленно возвращался к сокрушительному поражению в Африке.
Он зрительно представлял себе, как евразийские полчища валят через нерушимую прежде границу и растекаются по оконечности континента, подобно колоннам муравьев.
Почему нельзя было выйти им во фланг?
Перед глазами у него возник контур Западного побережья.
Он взял белого коня и переставил в другой угол доски. Вот где правильное место.
Он видел, как черные орды катятся на юг, и в то же время видел, как собирается таинственно другая сила, вдруг оживает у них в тылу, режет их коммуникации на море и на суше.
Он чувствовал, что желанием своим вызывает эту силу к жизни.