Она передвинула на несколько сантиметров грубую туфлю и нарочно смяла былинку.
Он заметил, что ступни у нее раздались.
-- Я предала тебя, -- сказала она без обиняков.
-- Я предал тебя, -- сказал он.
Она снова взглянула на него с неприязнью.
-- Иногда, -- сказала она, -- тебе угрожают чем-то таким... таким, чего ты не можешь перенести, о чем не можешь даже подумать.
И тогда ты говоришь:
"Не делайте этого со мной, сделайте с кем-нибудь другим, сделайте с таким-то".
А потом ты можешь притворяться перед собой, что это была только уловка, что ты сказала это просто так, лишь бы перестали, а на самом деле ты этого не хотела.
Неправда.
Когда это происходит, желание у тебя именно такое.
Ты думаешь, что другого способа спастись нет, ты согласна спастись таким способом.
Ты хочешь, чтобы это сделали с другим человеком.
И тебе плевать на его мучения.
Ты думаешь только о себе.
-- Думаешь только о себе, -- эхом отозвался он.
-- А после ты уже по-другому относишься к тому человеку.
-- Да, -- сказал он, -- относишься по-другому.
Говорить было больше не о чем.
Ветер лепил тонкие комбинезоны к их телам.
Молчание почти сразу стало тягостным, да и холод не позволял сидеть на месте.
Она пробормотала, что опоздает на поезд в метро, и поднялась.
-- Нам надо встретиться еще, -- сказал он.
-- Да, -- сказала она, -- надо встретиться еще.
Он нерешительно пошел за ней, приотстав на полшага.
Больше они не разговаривали.
Она не то чтобы старалась от него отделаться, но шла быстрым шагом, не давая себя догнать.
Он решил, что проводит ее до станции метро, но вскоре почувствовал, что тащиться за ней по холоду бессмысленно и невыносимо.
Хотелось не столько даже уйти от Джулии, сколько очутиться в кафе "Под каштаном" -- его никогда еще не тянуло туда так, как сейчас.
Он затосковал по своему угловому столику с газетой и шахматами, по неиссякаемому стакану джина.
Самое главное, в кафе будет тепло.
Тут их разделила небольшая кучка людей, чему он не особенно препятствовал.
Он попытался -- правда, без большого рвения -- догнать ее, потом сбавил шаг, повернул и отправился в другую сторону.
Метров через пятьдесят он оглянулся.
Народу было мало, но узнать ее он уже не мог.
Всего несколько человек торопливо двигались по улице, и любой из них сошел бы за Джулию.
Ее раздавшееся, огрубевшее тело, наверное, нельзя было узнать сзади.
"Когда это происходит, -- сказала она, -- желание у тебя именно такое".
И у него оно было.
Он не просто сказал так, он этого хотел.
Он хотел, чтобы ее, а не его отдали...
В музыке, лившейся из телекрана, что-то изменилось.
Появился надтреснутый, глумливый тон, желтый тон.
А затем -- может быть, этого и не было на самом деле, может быть, просто память оттолкнулась от тонального сходства -- голос запел:
Под развесистым каштаном Продали средь бела дня -- Я тебя, а ты меня...
У него навернулись слезы.
Официант, проходя мимо, заметил, что стакан его пуст, и вернулся с бутылкой джина.
Он поднял стакан и понюхал.
С каждым глотком пойло становилось не менее, а только более отвратительным.
Но оно стало его стихией.