Или оттенки и степени прилагательных. "Хороший" -- для кого хороший? А "плюсовой" исключает субъективность. Опять же, если вам нужно что-то сильнее "плюсового", какой смысл иметь целый набор расплывчатых бесполезных слов -- "великолепный", "отличный" и так далее?
"Плюс плюсовой" охватывает те же значения, а если нужно еще сильнее -- "плюсплюс плюсовой".
Конечно, мы и сейчас уже пользуемся этими формами, но в окончательном варианте новояза других просто не останется.
В итоге все понятия плохого и хорошего будут описываться только шестью словами, а по сути, двумя.
Вы чувствуете, какая стройность, Уинстон?
Идея, разумеется, принадлежит Старшему Брату, -- спохватившись, добавил он.
При имени Старшего Брата лицо Уинстона вяло изобразило пыл.
Сайму его энтузиазм показался неубедительным.
-- Вы не цените новояз по достоинству, -- заметил он как бы с печалью. -- Пишете на нем, а думаете все равно на староязе.
Мне попадались ваши материалы в "Таймс".
В душе вы верны староязу со всей его расплывчатостью и ненужными оттенками значений.
Вам не открылась красота уничтожения слов.
Знаете ли вы, что новояз -- единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается?
Этого Уинстон, конечно, не знал.
Он улыбнулся, насколько мог сочувственно, не решаясь раскрыть рот.
Сайм откусил еще от черного ломтя, наскоро прожевал и заговорил снова,
-- Неужели вам непонятно, что задача новояза -- сузить горизонты мысли?
В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным -- для него не останется слов.
Каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом, значение слова будет строго определено, а побочные значения упразднены и забыты.
В одиннадцатом издании, мы уже на подходе к этой цели.
Но процесс будет продолжаться и тогда, когда нас с вами не будет на свете.
С каждым годом все меньше и меньше слов, все yже и yже границы мысли.
Разумеется, и теперь для мыслепреступления нет ни оправданий, ни причин.
Это только вопрос самодисциплины, управления реальностью.
Но в конце концов и в них нужда отпадет.
Революция завершится тогда, когда язык станет совершенным.
Новояз -- это ангсоц, ангсоц -- это новояз, -- проговорил он с какой-то религиозной умиротворенностью. -- Приходило ли вам в голову, Уинстон, что к две тысячи пятидесятому году, а то и раньше, на земле не останется человека, который смог бы понять наш с вами разговор?
-- Кроме... -- с сомнением начал Уинстон и осекся.
У него чуть не сорвалось с языка: "кроме пролов", но он сдержался, не будучи уверен в дозволительности этого замечания.
Сайм, однако, угадал его мысль.
-- Пролы -- не люди, -- небрежно парировал он. -- К две тысячи пятидесятому году, если не раньше, по-настоящему владеть староязом не будет никто.
Вся литература прошлого будет уничтожена.
Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон останутся только в новоязовском варианте, превращенные не просто в нечто иное, а в собственную противоположность.
Даже партийная литература станет иной.
Даже лозунги изменятся.
Откуда взяться лозунгу "Свобода -- это рабство", если упразднено само понятие свободы?
Атмосфера мышления станет иной.
Мышления в нашем современном значении вообще не будет.
Правоверный не мыслит -- не нуждается в мышлении.
Правоверность -- состояние бессознательное.
В один прекрасный день, внезапно решил Уинстон, Сайма распылят.
Слишком умен.
Слишком глубоко смотрит и слишком ясно выражается.
Партия таких не любит.
Однажды он исчезнет.
У него это на лице написано.
Уинстон доел свой хлеб и сыр.
Чуть повернулся на стуле, чтобы взять кружку с кофе.
За столиком слева немилосердно продолжал свои разглагольствования мужчина со скрипучим голосом.
Молодая женщина -- возможно, секретарша -- внимала ему и радостно соглашалась с каждым словом.