Время от времени до Уинстона долетал ее молодой и довольно глупый голос, фразы вроде "Как это верно!"
Мужчина не умолкал ни на мгновение -- даже когда говорила она.
Уинстон встречал его в министерстве и знал, что он занимает какую-то важную должность в отделе литературы.
Это был человек лет тридцати, с мускулистой шеей и большим подвижным ртом.
Он слегка откинул голову, и в таком ракурсе Уинстон видел вместо его глаз пустые блики света, отраженного очками.
Жутковато делалось оттого, что в хлеставшем изо рта потоке звуков невозможно было поймать ни одного слова.
Только раз Уинстон расслышал обрывок фразы: "полная и окончательная ликвидация голдстейновщины" -- обрывок выскочил целиком, как отлитая строка в линотипе.
В остальном это был сплошной шум -- кря-кря-кря.
Речь нельзя было разобрать, но общий характер ее не вызывал ни каких сомнений.
Метал ли он громы против Голдстейна и требовал более суровых мер против мыслепреступников и вредителей, возмущался ли зверствами евразийской военщины, восхвалял ли Старшего Брата и героев Малабарского фронта -- значения не имело.
В любом случае каждое его слово было -- чистая правоверность, чистый ангсоц.
Глядя на хлопавшее ртом безглазое лицо, Уинстон испытывал странное чувство, что перед ним неживой человек, а манекен.
Не в человеческом мозгу рождалась эта речь -- в гортани.
Извержение состояло из слов, но не было речью в подлинном смысле, это был шум, производимый в бессознательном состоянии, утиное кряканье.
Сайм умолк и черенком ложки рисовал в лужице соуса.
Кряканье за соседним столом продолжалось с прежней быстротой, легко различимое в общем гуле.
-- В новоязе есть слово, -- сказал Сайм, -- Не знаю, известно ли оно вам: "речекряк" -- крякающий по-утиному.
Одно из тех интересных слов, у которых два противоположных значения.
В применении к противнику это ругательство; в применении к тому, с кем вы согласны, -- похвала.
Сайма несомненно распылят, снова подумал Уинстон.
Подумал с грустью, хотя отлично знал, что Сайм презирает его и не слишком любит и вполне может объявить его мыслепреступником, если найдет для этого основания.
Чуть-чуть что-то не так с Саймом.
Чего-то ему не хватает: осмотрительности, отстраненности, некоей спасительной глупости.
Нельзя сказать, что неправоверен.
Он верит в принципы ангсоца, чтит Старшего Врата, он радуется победам, ненавидит мыслепреступников не только искренне, но рьяно и неутомимо, причем располагая самыми последними сведениями, не нужными рядовому партийцу.
Но всегда от него шел какой-то малопочтенный душок.
Он говорил то, о чем говорить не стоило, он прочел слишком много книжек, он наведывался в кафе "Под каштаном", которое облюбовали художники и музыканты.
Запрета, даже неписаного запрета, на посещение этого кафе не было, но над ним тяготело что-то зловещее.
Когда-то там собирались отставные, потерявшие доверие партийные вожди (потом их убрали окончательно).
По слухам, бывал там сколько-то лет или десятилетий назад сам Голдстейи.
Судьбу Сайма нетрудно было угадать.
Но несомненно было и то, что если бы Сайму открылось, хоть на три секунды, каких взглядов держится Уинстон, Сайм немедленно донес бы на Уинстона в полицию мыслей.
Впрочем, как и любой на его месте, но все же Сайм скорее.
Правоверность -- состояние бессознательное.
Сайм поднял голову.
-- Вон идет Парсонс, -- сказал он.
В голосе его прозвучало: "несносный дурак".
И в самом деле между столиками пробирался сосед Уинстона по дому "Победа" -- невысокий, бочкообразных очертаний человек с русыми волосами и лягушачьим лицом.
В тридцать пять лет он уже отрастил брюшко и складки жира на загривке, но двигался по-мальчишески легко.
Да и выглядел он мальчиком, только большим: хотя он был одет в форменный комбинезон, все время хотелось представить его себе в синих шортах, серой рубашке и красном галстуке разведчика.
Воображению рисовались ямки на коленях и закатанные рукава на пухлых руках.
В шорты Парсонс действительно облачался при всяком удобном случае -- и в туристских вылазках и на других мероприятиях, требовавших физической активности.
Он приветствовал обоих веселым
"Здрасьте, здрасьте!" и сел за стол, обдав их крепким запахом пота.
Все лицо его было покрыто росой.
Потоотделительные способности у Парсонса были выдающиеся.
В клубе всегда можно было угадать, что он поиграл в настольный теннис, по мокрой ручке ракетки.
Сайм вытащил полоску бумаги с длинным столбиком слов и принялся читать, держа наготове чернильный карандаш.
-- Смотри, даже в обед работает, -- сказал Парсонс, толкнув Уинстона в бок. -- Увлекается, а?
Что у вас там?