В здании отсутствовали окна.
Уинстон ни разу не переступал его порога, ни разу не подходил к нему ближе чем на полкилометра.
Попасть туда можно было только по официальному делу. да и то преодолев целый лабиринт колючей проволоки, стальных дверей и замаскированных пулеметных гнезд.
Даже на улицах, ведущих к внешнему кольцу ограждений, патрулировали охранники в черной форме, с лицами горилл, вооруженные суставчатыми дубинками
Уинстон резко повернулся.
Он придал лицу выражение спокойного оптимизма, наиболее уместное перед телекраном, и прошел в другой конец комнаты, к крохотной кухоньке.
Покинув в этот час министерство, он пожертвовал обедом в столовой, а дома никакой еды не было -- кроме ломтя черного хлеба, который надо было поберечь до завтрашнего утра.
Он взял с полки бутылку бесцветной жидкости с простой белой этикеткой: "Джин Победа".
Запах у джина был противный, маслянистый, как у китайской рисовой водки.
Уинстон налил почти полную чашку, собрался с духом и проглотил, точно лекарство.
Лицо у него сразу покраснело, а из глаз дотекли слезы.
Напиток был похож на азотную кислоту; мало того: после глотка ощущение было такое, будто тебя огрели по спине резиновой дубинкой.
Но вскоре жжение в желудке утихло, а мир стал выглядеть веселее.
Он вытянул сигарету из мятой пачки с надписью "Сигареты Победа", по рассеянности держа ее вертикально, в результате весь табак из сигареты высыпался на пол.
Со следующей Уинстон обошелся аккуратнее.
Он вернулся в комнату и сел за столик слева от телекрана.
Из ящика стола он вынул ручку, пузырек с чернилами и толстую книгу для записей с красным корешком и переплетом под мрамор.
По неизвестной причине телекран в комнате был установлен не так, как принято.
Он помещался не в торцовой стене, откуда мог бы обозревать всю комнату, а в длинной, напротив окна.
Сбоку от него была неглубокая ниша, предназначенная, вероятно, для книжных полок, -- там и сидел сейчас Уинстон.
Сев в ней поглубже, он оказывался недосягаемым для телекрана, вернее, невидимым.
Подслушивать его, конечно, могли, но наблюдать, пока он сидел там, -- нет.
Эта несколько необычная планировка комнаты, возможно, и натолкнула его на мысль заняться тем, чем он намерен был сейчас заняться.
Но кроме того, натолкнула книга в мраморном переплете.
Книга была удивительно красива.
Гладкая кремовая бумага чуть пожелтела от старости -- такой бумаги не выпускали уже лет сорок, а то и больше.
Уинстон подозревал, что книга еще древнее.
Он приметил ее на витрине старьевщика в трущобном районе (где именно, он уже забыл) и загорелся желанием купить.
Членам партии не полагалось ходить в обыкновенные магазины (это называлось "приобретать товары на свободном рынке"), но запретом часто пренебрегали: множество вещей, таких, как шнурки и бритвенные лезвия, раздобыть иным способом было невозможно.
Уинстон быстро оглянулся по сторонам, нырнул в лавку и купил книгу за два доллара пятьдесят.
Зачем -- он сам еще не знал.
Он воровато принес ее домой в портфеле.
Даже пустая, она компрометировала владельца.
Намеревался же он теперь -- начать дневник.
Это не было противозаконным поступком (противозаконного вообще ничего не существовало, поскольку не существовало больше самих законов), но если дневник обнаружат, Уинстона ожидает смерть или, в лучшем случае, двадцать пять лет каторжного лагеря.
Уинстон вставил в ручку перо и облизнул, чтобы снять смазку.
Ручка была архаическим инструментом, ими даже расписывались редко, и Уинстон раздобыл свою тайком и не без труда: эта красивая кремовая бумага, казалось ему, заслуживает того, чтобы по ней писали настоящими чернилами, а не корябали чернильным карандашом.
Вообще-то он не привык писать рукой.
Кроме самых коротких заметок, он все диктовал в речепис, но тут диктовка, понятно, не годилась.
Он обмакнул перо и замешкался.
У него схватило живот.
Коснуться пером бумаги -- бесповоротный шаг.
Мелкими корявыми буквами он вывел:
4 апреля 1984 года
И откинулся.
Им овладело чувство полной беспомощности.
Прежде всего он не знал, правда ли, что год -- 1984-й.
Около этого -- несомненно: он был почти уверен, что ему 39 лет, а родился он в 1944-м или 45-м; но теперь невозможно установить никакую дату точнее, чем с ошибкой в год или два.
А для кого, вдруг озадачился он, пишется этот дневник?
Для будущего, для тех, кто еще не родился.