Когда-то безумием было думать, что Земля вращается вокруг Солнца; сегодня -- что прошлое неизменяемо.
Возможно, он один придерживается этого убеждения, а раз один, значит -- сумасшедший.
Но мысль, что он сумасшедший, не очень его тревожила: ужасно, если он вдобавок ошибается.
Он взял детскую книжку по истории и посмотрел на фронтиспис с портретом Старшего Брата.
Его встретил гипнотический взгляд.
Словно какая-то исполинская сила давила на тебя -- проникала в череп, трамбовала мозг, страхом вышибала из тебя твои убеждения, принуждала не верить собственным органам чувств.
В конце концов партия объявит, что дважды два -- пять, и придется в это верить.
Рано или поздно она издаст такой указ, к этому неизбежно ведет логика ее власти.
Ее философия молчаливо отрицает не только верность твоих восприятии, но и само существование внешнего мира.
Ересь из ересей -- здравый смысл.
И ужасно не то, что тебя убьют за противоположное мнение, а то, что они, может быть, правы.
В самом деле, откуда мы знаем, что дважды два -- четыре?
Или что существует сила тяжести?
Или что прошлое нельзя изменить?
Если и прошлое и внешний мир существуют только в сознании, а сознанием можно управлять -- тогда что?
Нет!
Он ощутил неожиданный прилив мужества.
Непонятно, по какой ассоциации в уме возникло лицо О'Брайена.
Теперь он еще тверже знал, что О'Брайен на его стороне.
Он пишет дневник для О'Брайена -- О'Брайену; никто не прочтет его бесконечного письма, но предназначено оно определенному человеку и этим окрашено.
Партия велела тебе не верить своим глазам и ушам.
И это ее окончательный, самый важный приказ.
Сердце у него упало при мысли о том, какая огромная сила выстроилась против него, с какой легкостью собьет его в споре любой партийный идеолог -- хитрыми доводами, которых он не то что опровергнуть -- понять не сможет.
И однако он прав!
Они не правы, а прав он.
Очевидное, азбучное, верное надо защищать.
Прописная истина истинна -- и стой на этом!
Прочно существует мир, его законы не меняются.
Камни -- твердые, вода -- мокрая, предмет, лишенный опоры, устремляется к центру Земли.
С ощущением, что он говорит это О'Брайену и выдвигает важную аксиому, Уинстон написал:
Свобода -- это возможность сказать, что дважды два -- четыре.
Если дозволено это, все остальное отсюда следует.
VIII
Откуда-то из глубины прохода пахнуло жареным кофе -- настоящим кофе, не "Победой". Уинстон невольно остановился.
Секунды на две он вернулся в полузабытый мир детства.
Потом хлопнула дверь и отрубила запах, как звук.
Он прошел по улицам несколько километров, язва над щиколоткой саднила.
Вот уже второй раз за три недели он пропустил вечер в общественном центре -- опрометчивый поступок, за посещениями наверняка следят.
В принципе у члена партии нет свободного времени, и наедине с собой он бывает только в постели.
Предполагается, что, когда он не занят работой, едой и сном, он участвует в общественных развлечениях; все, в чем можно усмотреть любовь к одиночеству, -- даже прогулка без спутников -- подозрительно.
Для этого в новоязе есть слово: саможит -- означает индивидуализм и чудачество.
Но нынче вечером выйдя из министерства, он соблазнился нежностью апрельского воздуха.
Такого мягкого голубого тона в небе он за последний год ни разу не видел, и долгий шумный вечер в общественном центре, скучные, изнурительные игры, лекции, поскрипывающее, хоть и смазанное джином, товарищество -- все это показалось ему непереносимым.
Поддавшись внезапному порыву, он повернул прочь от автобусной остановки и побрел по лабиринту Лондона, сперва на юг, потом на восток и обратно на север, заплутался на незнакомых улицах и шел уже куда глаза глядят.
"Если есть надежда, -- написал он в дневнике, -- то она -- в пролах".
И в голове все время крутилась эта фраза -- мистическая истина и очевидная нелепость.
Он находился в бурых трущобах, где-то к северо-востоку от того, что было некогда вокзалом Сент-Панкрас.
Он шел по булыжной улочке мимо двухэтажных домов с обшарпанными дверями, которые открывались прямо на тротуар и почему-то наводили на мысль о крысиных норах.
На булыжнике там и сям стояли грязные лужи.
И в темных подъездах и в узких проулках по обе стороны было удивительно много народу -- зрелые девушки с грубо намалеванными ртами, парни, гонявшиеся за девушками, толстомясые тетки, при виде которых становилось понятно, во что превратятся эти девушки через десяток лет, согнутые старухи, шаркавшие растоптанными ногами, и оборванные босые дети, которые играли в лужах и бросались врассыпную от материнских окриков.