Мысль его покружила над сомнительной датой, записанной на листе, и вдруг наткнулась на новоязовское слово двоемыслие.
И впервые ему стал виден весь масштаб его затеи.
С будущим как общаться?
Это по самой сути невозможно.
Либо завтра будет похоже на сегодня и тогда не станет его слушать, либо оно будет другим, и невзгоды Уинстона ничего ему не скажут.
Уинстон сидел, бессмысленно уставясь на бумагу.
Из телекрана ударила резкая военная музыка.
Любопытно: он не только потерял способность выражать свои мысли, но даже забыл, что ему хотелось сказать.
Сколько недель готовился он к этой минуте, и ему даже в голову не пришло, что потребуется тут не одна храбрость.
Только записать -- чего проще?
Перенести на бумагу нескончаемый тревожный монолог, который звучит у него в голове годы, годы.
И вот даже этот монолог иссяк.
А язва над щиколоткой зудела невыносимо.
Он боялся почесать ногу -- от этого всегда начиналось воспаление.
Секунды капали.
Только белизна бумаги, да зуд над щиколоткой, да гремучая музыка, да легкий хмель в голове -- вот и все, что воспринимали сейчас его чувства.
И вдруг он начал писать -- просто от паники, очень смутно сознавая, что идет из-под пера.
Бисерные, но по-детски корявые строки ползли то вверх, то вниз по листу, теряя сперва заглавные буквы, а потом и точки.
4 апреля 1984 года.
Вчера в кино.
Сплошь военные фильмы.
Один очень хороший где-то и Средиземном море бомбят судно с беженцами.
Публику забавляют кадры, где пробует уплыть громадный толстенный мужчина а его преследует вертолет. сперва мы видим как он по-дельфиньи бултыхается в воде, потом видим его с вертолета через прицел потом он весь продырявлен и море вокруг него розовое и сразу тонет словно через дыры набрал воды. когда он пошел на дно зрители загоготали. Потом шлюпка полная детей и над ней вьется вертолет. там на носу сидела женщина средних лет похожая на еврейку а на руках у нее мальчик лет трех. Мальчик кричит от страха и прячет голову у нее на груди как будто хочет в нее ввинтиться а она его успокаивает и прикрывает руками хотя сама посинела от страха. все время старается закрыть его руками получше, как будто может заслонить от пуль. потом вертолет сбросил на них 20 килограммовую бомбу ужасный взрыв и лодка разлетелась в щепки. потом замечательный кадр детская рука летит вверх, вверх прямо в небо наверно ее снимали из стеклянного носа вертолета и в партийных рядах громко аплодировали но там где сидели пролы какая-то женщина подняла скандал и крик, что этого нельзя показывать при детях куда это годится куда это годится при детях и скандалила пока полицейские не вывели не вывели ее вряд ли ей что-нибудь сделают мало ли что говорят пролы типичная проловская реакция на это никто не обращает...
Уинстон перестал писать, отчасти из-за того, что у него свело руку.
Он сам не понимал, почему выплеснул на бумагу этот вздор.
Но любопытно, что, пока он водил пером, в памяти у него отстоялось совсем другое происшествие, да так, что хоть сейчас записывай.
Ему стало понятно, что из-за этого происшествия он и решил вдруг пойти домой и начать дневник сегодня.
Случилось оно утром в министерстве -- если о такой туманности можно сказать "случилась".
Время приближалось к одиннадцати-ноль-ноль, и в отделе документации, где работал Уинстон, сотрудники выносили стулья из кабин и расставляли в середине холла перед большим телекраном -- собирались на двухминутку ненависти.
Уинстон приготовился занять свое место в средних рядах, и тут неожиданно появились еще двое: лица знакомые, но разговаривать с ними ему не приходилось.
Девицу он часто встречал в коридорах.
Как ее зовут, он не знал, зная только, что она работает в отделе литературы.
Судя по тому, что иногда он видел ее с гаечным ключом и маслеными руками, она обслуживала одну из машин для сочинения романов.
Она была веснушчатая, с густыми темными волосами, лет двадцати семи; держалась самоуверенно, двигалась по-спортивному стремительно.
Алый кушак -- эмблема Молодежного антиполового союза, -- туго обернутый несколько раз вокруг талии комбинезона, подчеркивал крутые бедра.
Уинстон с первого взгляда невзлюбил ее.
И знал, за что.
От нее веяло духом хоккейных полей, холодных купаний, туристских вылазок и вообще правоверности.
Он не любил почти всех женщин, в особенности молодых и хорошеньких.
Именно женщины, и молодые в первую очередь, были самыми фанатичными приверженцами партии, глотателями лозунгов, добровольными шпионами и вынюхивателями ереси.
А эта казалась ему даже опаснее других.
Однажды она повстречалась ему в коридоре, взглянула искоса -- будто пронзила взглядом, -- и в душу ему вполз черный страх.
У него даже мелькнуло подозрение, что она служит в полиции мыслей.
Впрочем, это было маловероятно.
Тем не менее всякий раз, когда она оказывалась рядом, Уинстон испытывал неловкое чувство, к которому примешивались и враждебность н страх.
Одновременно с женщиной вошел О'Брайен, член внутренней партии, занимавший настолько высокий и удаленный пост, что Уинстон имел о нем лишь самое смутное представление.
Увидев черный комбинезон члена внутренней партии, люди, сидевшие перед телекраном, на миг затихли.
О'Брайен был рослый плотный мужчина с толстой шеей и грубым насмешливым лицом.
Несмотря на грозную внешность, он был не лишен обаяния.
Он имея привычку поправлять очки на носу, и в этом характерном жесте было что-то до странности обезоруживающее, что-то неуловимо интеллигентное.