У меня дома все выписаны за два года.
Записываю, как часы.
Я тебе говорю, ни один с семеркой...
-- Нет, выигрывала семерка!
Да я почти весь номер назову.
Кончался на четыреста семь.
В феврале, вторая неделя февраля.
-- Бабушку твою в феврале!
У меня черным по белому.
Ни разу, говорю, с семеркой...
-- Да закройтесь вы! -- вмешался третий.
Они говорили о лотерее.
Отойдя метров на тридцать, Уинстон оглянулся.
Они продолжали спорить оживленно, страстно.
Лотерея с ее еженедельными сказочными выигрышами была единственным общественным событием, которое волновало пролов.
Вероятно, миллионы людей видели в ней главное, если не единственное дело, ради которого стоит жить.
Это была их услада, их безумство, их отдохновение, их интеллектуальный возбудитель.
Тут даже те, кто едва умел читать и писать, проявляли искусство сложнейших расчетов и сверхъестественную память.
Существовал целый клан, кормившийся продажей систем, прогнозов и талисманов.
К работе лотереи Уинстон никакого касательства не имел -- ею занималось министерство изобилия, -- но он знал (в партии все знали), что выигрыши по большей части мнимые.
На самом деле выплачивались только мелкие суммы, а обладатели крупных выигрышей были лицами вымышленными.
При отсутствии настоящей связи между отдельными частями Океании устроить это не составляло труда.
Но если есть надежда, то она -- в пролах.
За эту идею надо держаться.
Когда выражаешь ее словами, она кажется здравой; когда смотришь на тех, кто мимо тебя проходит, верить в нее -- подвижничество.
Он свернул на улицу, шедшую под уклон.
Место показалось ему смутно знакомым -- невдалеке лежал главный проспект.
Где-то впереди слышался гам.
Улица круто повернула и закончилась лестницей, спускавшейся в переулок, где лоточники торговали вялыми овощами.
Уинстон вспомнил это место.
Переулок вел на главную улицу, а за следующим поворотом, в пяти минутах ходу, -- лавка старьевщика, где он купил книгу, штампую дневником.
Чуть дальше, в канцелярском магазинчике, он приобрел чернила и ручку.
Перед лестницей он остановился.
На другой стороне переулка была захудалая пивная с как будто матовыми, а на самом деле просто пыльными окнами.
Древний старик, согнутый, но энергичный, с седыми, торчащими, как у рака, усами, распахнул дверь и скрылся в пивной.
Уинстону пришло в голову, что этот старик, которому сейчас не меньше восьмидесяти, застал революцию уже взрослым мужчиной.
Он да еще немногие вроде него -- последняя связь с исчезнувшим миром капитализма.
И в партии осталось мало таких, чьи взгляды сложились до революции.
Старшее поколение почти все перебито в больших чистках пятидесятых и шестидесятых годов, а уцелевшие запуганы до полной умственной капитуляции.
И если есть живой человек, который способен рассказать правду о первой половине века, то он может быть только пролом.
Уинстон вдруг вспомнил переписанное в дневник место из детской книжки по истории и загорелся безумной идеей.
Он войдет в пивную, завяжет со стариком знакомство и расспросит его:
"Расскажите, как вы жили в детстве.
Какая была жизнь?
Лучше, чем в наши дни, или хуже?"
Поскорее, чтобы не успеть испугаться, он спустился до лестнице и перешел на другую сторону переулка. Сумасшествие, конечно.
Разговаривать с пролами и посещать их пивные тоже, конечно, не запрещалось, но такая странная выходка не останется незамеченной.
Если зайдет патруль, можно прикинуться, что стало дурно, но они вряд ли поверят.
Он толкнул дверь, в нос ему шибануло пивной кислятиной.
Когда он вошел, гвалт в пивной сделался вдвое тише.