Он спиной чувствовал, что все глаза уставились на его синий комбинезон.
Люди, метавшие дротики в мишень, прервали свою игру на целых полминуты.
Старик, из-за которого он пришел, препирался у стойки с барменом -- крупным, грузным молодым человеком, горбоносым и толсторуким.
Вокруг кучкой стояли слушатели со своими стаканами.
-- Тебя как человека просят, -- петушился старик и надувал грудь. -- А ты мне говоришь, что в твоем кабаке не найдется пинтовой кружки?
-- Да что это за чертовщина такая -- пинта? -- возражал бармен, упершись пальцами в стойку.
-- Нет, вы слыхали?
Бармен называется -- что такое пинта, не знает!
Пинта -- это полкварты, а четыре кварты -- галлон.
Может, тебя азбуке поучить?
-- Сроду не слышал, -- отрезал бармен. -- Подаем литр, подаем пол-литра -- и все. Вон на полке посуда.
-- Пинту хочу, -- не унимался старик. -- Трудно, что ли, нацедить пинту?
В мое время никаких ваших литров не было.
-- В твое время мы все на ветках жили, -- ответил бармен, оглянувшись на слушателей.
Раздался громкий смех, и неловкость, вызванная появлением Уинстона, прошла.
Лицо у старика сделалось красным.
Он повернулся, ворча, и налетел на Уинстона.
Уинстон вежливо взял его под руку.
-- Разрешите вас угостить? -- сказал он.
-- Благородный человек, -- ответил тот, снова выпятив грудь.
Он будто не замечал на Уинстоне синего комбинезона. -- Пинту! -- воинственно приказал он бармену, -- Пинту тычка.
Бармен ополоснул два толстых пол-литровых стакана в бочонке под стойкой и налил темного пива.
Кроме пива, в этих заведениях ничего не подавали.
Пролам джин не полагался, но добывали они его без особого труда.
Метание дротиков возобновилось, а люди у стойки заговорили о лотерейных билетах.
Об Уинстоне на время забыли.
У окна стоял сосновый стол -- там можно было поговорить со стариком с глазу на глаз.
Риск ужасный; но по крайней мере телекрана нет -- в этом Уинстон удостоверился, как только вошел.
-- Мог бы нацедить мне пинту, -- ворчал старик, усаживаясь со стаканом.
Пол-литра мало -- не напьешься.
А литр -- много. Бегаешь часто.
Не говоря, что дорого.
-- Со времен вашей молодости вы, наверно, видели много перемен, -- осторожно начал Уинстон.
Выцветшими голубыми глазами старик посмотрел на мишень для дротиков, потом на стойку, потом на дверь мужской уборной, словно перемены эти хотел отыскать здесь, в пивной.
-- Пиво было лучше, -- сказал он наконец. -- И дешевле!
Когда я был молодым, слабое пиво -- называлось у нас "тычок" -- стоило четыре пенса пинта.
Но это до войны, конечно.
-- До какой? -- спросил Уинстон.
-- Ну, война, она всегда, -- неопределенно пояснил старик.
Он взял стакан и снова выпятил грудь. -- Будь здоров!
Кадык на тощей шее удивительно быстро запрыгал -- и пива как не бывало.
Уинстон сходил к стойке и принес еще два стакана.
Старик как будто забыл о своем предубеждении против целого литра.
-- Вы намного старше меня, -- сказал Уинстон. -- Я еще на свет не родился, а вы уже, наверно, были взрослым.
И можете вспомнить прежнюю жизнь, до революции.
Люди моих лет, по сути, ничего не знают о том времени.
Только в книгах прочтешь, а кто его знает -- правду ли пишут в книгах?
Хотелось бы от вас услышать.
В книгах по истории говорится, что жизнь до революции была совсем не похожа на нынешнюю.
Ужасное угнетение, несправедливость, нищета -- такие, что мы и вообразить не можем. Здесь, в Лондоне, огромное множество людей с рождения до смерти никогда не ели досыта.