Куда денешься, можно сказать.
-- А было принято -- я пересказываю то, что читал в книгах по истории, -- у этих людей и их слуг было принято сталкивать вас с тротуара в сточную канаву?
-- Один такой меня раз толкнул, -- ответил старик. -- Как вчера помню.
В вечер после гребных гонок... ужасно они буянили после этих гонок... на Шафтсбери-авеню налетаю я на парня.
Вид благородный -- парадный костюм, цилиндр, черное пальто.
Идет по тротуару, виляет -- и я на него случайно налетел.
Говорит:
"Не видишь, куда идешь?" -- говорит.
Я говорю:
"А ты что. купил тротуар-то?"
А он:
"Грубить мне будешь?
Голову, к чертям, отверну".
Я говорю:
"Пьяный ты, -- говорю. -- Сдам тебя полиции, оглянуться не успеешь".
И, веришь ли, берет меня за грудь и так пихает, что я чуть под автобус не попал.
Ну а я молодой тогда был и навесил бы ему, да тут...
Уинстон почувствовал отчаяние.
Память старика была просто свалкой мелких подробностей.
Можешь расспрашивать его целый день и никаких стоящих сведений не получишь.
Так что история партии, может быть, правдива в каком-то смысле; а может быть, совсем правдива.
Он сделал последнюю попытку.
-- Я, наверное, неясно выражаюсь, -- сказал он. -- Я вот что хочу сказать.
Вы очень давно живете на свете, половину жизни вы прожили до революции.
Например, в тысяча девятьсот двадцать пятом году вы уже были взрослым.
Из того, что вы помните, как по-вашему, в двадцать пятом году жить было лучше, чем сейчас, или хуже?
Если бы вы могли выбрать, когда бы вы предпочли жить -- тогда или теперь?
Старик задумчиво посмотрел на мишень.
Допил пиво -- совсем уже медленно.
И наконец ответил с философской примиренностью, как будто пиво смягчило его.
-- Знаю, каких ты слов от меня ждешь.
Думаешь, скажу, что хочется снова стать молодым.
Спроси людей: большинство тебе скажут, что хотели бы стать молодыми.
В молодости здоровье, сила, все при тебе.
Кто дожил до моих лет, тому всегда нездоровится.
И у меня ноги другой раз болят, хоть плачь, и мочевой пузырь -- хуже некуда.
По шесть-семь раз ночью бегаешь.
Но и у старости есть радости.
Забот уже тех нет.
С женщинами канителиться не надо -- это большое дело.
Веришь ли, у меня тридцать лет не было женщины.
И неохота, вот что главное-то.
Уинстон отвалился к подоконнику.
Продолжать не имело смысла.
Он собрался взять еще пива, но старик вдруг встал и быстро зашаркал к вонючей кабинке у боковой стены.
Лишние пол-литра произвели свое действие.
Минуту-другую Уинстон глядел в пустой стакан, а потом даже сам не заметил, как ноги вынесли его на улицу.
Через двадцать лет, размышлял он, великий и простой вопрос
"Лучше ли жилось до революции?" -- окончательно станет неразрешимым.
Да и сейчас он, в сущности, неразрешим: случайные свидетели старого мира не способны сравнить одну эпоху с другой.