Они помнят множество бесполезных фактов: ссору с сотрудником, потерю и поиски велосипедного насоса, выражение лица давно умершей сестры, вихрь пыли ветреным утром семьдесят лет назад; но то, что важно, -- вне их кругозора.
Они подобны муравью, который видит мелкое и не видит большого.
А когда память отказала и письменные свидетельства подделаны, тогда с утверждениями партии, что она улучшила людям жизнь, надо согласиться -- ведь нет и никогда уже не будет исходных данных для проверки.
Тут размышления его прервались.
Он остановился и поднял глаза.
Он стоял на узкой улице, где между жилых домов втиснулись несколько темных лавчонок.
У него над головой висели три облезлых металлических шара, когда-то, должно быть, позолоченных.
Он как будто узнал эту улицу.
Ну конечно!
Перед ним была лавка старьевщика, где он купил дневник.
Накатил страх.
Покупка книги была опрометчивым поступком, и Уинстон зарекся подходить к этому месту.
Но вот, стоило ему задуматься, ноги сами принесли его сюда.
А ведь для того он и завел дневник, чтобы предохранить себя от таких самоубийственных порывов.
Лавка еще была открыта, хотя время близилось к двадцати одному.
Он подумал, что, слоняясь по тротуару, скорее привлечет внимание, чем в лавке, и вошел.
Станут спрашивать -- хотел купить лезвия.
Хозяин только что зажег висячую керосиновую лампу, издававшую нечистый, но какой-то уютный запах.
Это был человек лет шестидесяти, щуплый, сутулый, с длинным дружелюбным носом, и глаза его за толстыми линзами очков казались большими и кроткими.
Волосы у него были почти совсем седые, а брови густые и еще черные.
Очки, добрая суетливость, старый пиджак из черного бархата -- все это придавало ему интеллигентный вид -- не то литератора, не то музыканта.
Говорил он тихим, будто выцветшим голосом и не так коверкал слова, как большинство пролов.
-- Я узнал вас еще на улице, -- сразу сказал он. -- Это вы покупали подарочный альбом для девушек.
Превосходная бумага, превосходная.
Ее называли "кремовая верже".
Такой бумаги не делают, я думаю... уж лет пятьдесят. -- Он посмотрел на Уинстона поверх очков. -- Вам требуется что-то определенное?
Или хотели просто посмотреть вещи?
-- Шел мимо, -- уклончиво ответил Уинстон. -- Решил заглянуть.
Ничего конкретного мне не надо.
-- Тем лучше, едва ли бы я смог вас удовлетворить. -- Как бы извиняясь, он повернул кверху мягкую ладонь. -- Сами видите: можно сказать, пустая лавка.
Между нами говоря, торговля антиквариатом почти иссякла.
Спросу нет, да и предложить нечего.
Мебель, фарфор, хрусталь -- все это мало-помалу перебилось, переломалось.
А металлическое по большей части ушло в переплавку.
Сколько уже лет я не видел латунного подсвечника.
На самом деле тесная лавочка была забита вещами, но ни малейшей ценности они не представляли.
Свободного места почти не осталось -- возле всех стен штабелями лежали пыльные рамы для картин.
В витрине -- подносы с болтами и гайками, сточенные стамески, сломанные перочинные ножи, облупленные часы, даже не притворявшиеся исправными, и прочий разнообразный хлам.
Какой-то интерес могла возбудить только мелочь, валявшаяся на столике в углу, лакированные табакерки, агатовые брошки и тому подобное.
Уинстон подошел к столику, и взгляд его привлекла какая-то гладкая округлая вещь, тускло блестевшая при свете лампы; он взял ее.
Это была тяжелая стекляшка, плоская с одной стороны и выпуклая с другой -- почти полушарие.
И в цвете и в строении стекла была непонятная мягкость -- оно напоминало дождевую воду.
А в сердцевине, увеличенный выпуклостью, находился странный розовый предмет узорчатого строения, напоминавший розу или морской анемон.
-- Что это? -- спросил очарованный Уинстон.
-- Это?
Это коралл, -- ответил старик. -- Надо полагать, из Индийского океана.
Прежде их иногда заливали в стекло.
Сделано не меньше ста лет назад.
По виду даже раньше.
-- Красивая вещь, -- сказал Уинстон.