Он мог бы избавиться от темноволосой, если бы сразу приступил к делу, но именно из-за того, что опасность была чрезвычайной, он лишился сил.
Ему пришло в голову, что в критические минуты человек борется не с внешним врагом, а всегда с собственным телом.
Даже сейчас, несмотря на джин, тупая боль в животе не позволяла ему связно думать.
И то же самое, понял он, во всех трагических или по видимости героических ситуациях.
На поле боя, в камере пыток, на тонущем корабле то, за что ты бился, всегда забывается -- тело твое разрастается и заполняет вселенную, и даже когда ты не парализован страхом и не кричишь от боли, жизнь -- это ежеминутная борьба с голодом или холодом, с бессонницей, изжогой и зубной болью.
Он раскрыл дневник.
Важно хоть что-нибудь записать.
Женщина в телекране разразилась новой песней.
Голос вонзался ему в мозг, как острые осколки стекла.
Он пытался думать об О'Брайене, для которого -- которому -- пишется дневник, но вместо этого стал думать, что с ним будет, когда его арестует полиция мыслей.
Если бы сразу убили -- полбеды.
Смерть -- дело предрешенное.
Но перед смертью (никто об этом не распространялся, но знали все) будет признание по заведенному порядку: с ползаньем по полу, мольбами о пощаде, с хрустом ломаемых костей, с выбитыми зубами и кровавыми колтунами в волосах.
Почему ты должен пройти через это, если итог все равно известен?
Почему нельзя сократить тебе жизнь на несколько дней или недель?
От разоблачения не ушел ни один, и признавались все до единого.
В тот миг, когда ты преступил в мыслях, ты уже подписал себе. смертный приговор.
Так зачем ждут тебя эти муки в будущем, если они ничего не изменят?
Он опять попробовал вызвать образ О'Брайена, и теперь это удалось.
"Мы встретимся там, где нет темноты", -- сказал ему О'Брайен.
Уинстон понял его слова -- ему казалось, что понял.
Где нет темноты -- это воображаемое будущее; ты его не увидишь при жизни, но, предвидя, можешь мистически причаститься к нему.
Голос из телекрана бил по ушам и не давал додумать эту мысль до конца.
Уинстон взял в рот сигарету.
Половина табака тут же высыпалась на язык -- не скоро и отплюешься от этой горечи.
Перед ним, вытеснив О'Брайена, возникло лицо Старшего Брата.
Так же, как несколько дней назад, Уинстон вынул из кармана монету и вгляделся.
Лицо смотрело на него тяжело, спокойно, отечески -- но что за улыбка прячется в черных усах?
Свинцовым погребальным звоном приплыли слова:
ВОИНА -- ЭТО МИР СВОБОДА -- ЭТО РАБСТВО НЕЗНАНИЕ -- СИЛА
* ВТОРАЯ *
I
Было еще утро; Уинстон пошел из своей кабины в уборную.
Навстречу ему по пустому ярко освещенному коридору двигался человек.
Оказалось, что это темноволосая девица.
С той встречи у лавки старьевщика минуло четыре дня.
Подойдя поближе, Уинстон увидел, что правая рука у нее на перевязи; издали он этого не разглядел, потому что повязка была синяя, как комбинезон.
Наверно, девица сломала руку, поворачивая большой калейдоскоп, где "набрасывались" сюжеты романов.
Обычная травма в литературном отделе.
Когда их разделяло уже каких-нибудь пять шагов, она споткнулась и упала чуть ли не плашмя.
У нее вырвался крик боли.
Видимо, она упала на сломанную руку.
Уинстон замер.
Девица встала на колени.
Лицо у нее стало молочно-желтым, и на нем еще ярче выступил красный рот.
Она смотрела на Уинстона умоляюще, и в глазах у нее было больше страха, чем боли.
Уинстоном владели противоречивые чувства.
Перед ним был враг, который пытался его убить; в то же время перед ним был человек -- человеку больно, у него, быть может, сломана кость.
Не раздумывая, он пошел к ней на помощь.
В тот миг, когда она упала на перевязанную руку, он сам как будто почувствовал боль.