-- Вы ушиблись?
-- Ничего страшного.
Рука.
Сейчас пройдет. -- Она говорила так, словно у нее сильно колотилось сердце.
И лицо у нее было совсем бледное.
-- Вы ничего не сломали?
-- Нет.
Все цело. Было больно и прошло.
Она протянула Уинстону здоровую руку, и он помог ей встать.
Лицо у нее немного порозовело; судя по всему, ей стало легче.
-- Ничего страшного, -- повторила она. -- Немного ушибла запястье, и все.
Спасибо, товарищ!
С этими словами она пошла дальше -- так бодро, как будто и впрямь ничего не случилось.
А длилась вся эта сцена, наверно, меньше чем полминуты.
Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом, да и происходило все это прямо перед телекраном.
И все-таки Уинстон лишь с большим трудом сдержал удивление: за те две-три секунды, пока он помогал девице встать, она что-то сунула ему в руку.
О случайности тут не могло быть и речи.
Что-то маленькое и плоское.
Входя в уборную, Уинстон сунул эту вещь в карман и там ощупал.
Листок бумаги, сложенный квадратиком.
Перед писсуаром он сумел после некоторой возни в кармане расправить листок.
По всей вероятности, там что-то написано.
У него возникло искушение сейчас же зайти в кабинку и прочесть.
Но это, понятно, было бы чистым безумием.
Где, как не здесь, за телекранами наблюдают беспрерывно?
Он вернулся к себе, сел, небрежно бросил листок на стол к другим бумагам, надел очки и придвинул речение.
Пять минут, сказал он себе, пять минут самое меньшее!
Стук сердца в груди был пугающе громок.
К счастью, работа его ждала рутинная -- уточнить длинную колонку цифр -- и сосредоточенности не требовала.
Что бы ни было в записке, она наверняка политическая.
Уинстон мог представить себе два варианта.
Один, более правдоподобный: женщина -- агент полиции мыслей, чего он и боялся.
Непонятно, зачем полиции мыслей прибегать к такой почте, но, видимо, для этого есть резоны.
В записке может быть угроза, вызов, приказ покончить с собой, западня какого-то рода.
Существовало другое, дикое предположение, Уинстон гнал его от себя, но оно упорно лезло в голову.
Записка вовсе не от полиции мыслей, а от какой-то подпольной организации.
Может быть. Братство все-таки существует!
И девица может быть оттуда!
Идея, конечно, была нелепая, но она возникла сразу, как только он ощупал бумажку. А более правдоподобный вариант пришел ему в голову лишь через несколько минут.
И даже теперь, когда разум говорил ему, что записка, возможно, означает смерть, он все равно не хотел в это верить, бессмысленная надежда не гасла, сердце гремело, и, диктуя цифры в речепис, он с трудом сдерживал дрожь в голосе.
Он свернул листы с законченной работой и засунул в пневматическую трубу.
Прошло восемь минут.
Он поправил очки, вздохнул и притянул к себе новую стопку заданий, на которой лежал тот листок.
Расправил листок.
Крупным неустоявшимся почерком там было написано:
Я вас люблю.
Он так опешил, что даже не сразу бросил улику в гнездо памяти.
Понимая, насколько опасно выказывать к бумажке чрезмерный интерес, он все-таки не удержался и прочел ее еще раз -- убедиться, что ему не померещилось.
До перерыва работать было очень тяжело.
Он никак не мог сосредоточиться на нудных задачах, но, что еще хуже, надо было скрывать свое смятение от телекрана.