В животе у него словно пылал костер.
Обед в душной, людной, шумной столовой оказался мучением.
Он рассчитывал побыть в одиночестве, но, как назло, рядом плюхнулся на стул идиот Парсонс, острым запахом пота почти заглушив жестяной запах тушенки, и завел речь о приготовлениях к Неделе ненависти.
Особенно он восторгался громадной двухметровой головой Старшего Брата из папье-маше, которую изготавливал к праздникам дочкин отряд.
Досаднее всего. что из-за гама Уинстон плохо слышал Парсонса, приходилось переспрашивать и по два раза выслушивать одну и ту же глупость.
В дальнем конце зала он увидел темноволосую -- за столиком еще с двумя девушками.
Она как будто не заметила его, и больше он туда не смотрел.
Вторая половина дня прошла легче.
Сразу после перерыва прислали тонкое и трудное задание -- на несколько часов, и все посторонние мысли пришлось отставить.
Надо было подделать производственные отчеты двухлетней давности таким образом, чтобы бросить тень на крупного деятеля внутренней партии, попавшего в немилость.
С подобными работами Уинстон справлялся хорошо, и на два часа с лишним ему удалось забыть о темноволосой женщине.
Но потом ее лицо снова возникло перед глазами, и безумно, до невыносимости захотелось побыть одному.
Пока он не останется один, невозможно обдумать это событие.
Сегодня ему надлежало присутствовать в общественном центре.
Он проглотил безвкусный ужин в столовой, прибежал в центр, поучаствовал в дурацкой торжественной "групповой дискуссии", сыграл две партии в настольный теннис, несколько раз выпил джину и высидел получасовую лекцию
"Шахматы и их отношение к ангсоцу".
Душа корчилась от скуки, но вопреки обыкновению ему не хотелось улизнуть из центра.
От слов "Я вас люблю" нахлынуло желание продлить себе жизнь, и теперь даже маленький риск казался глупостью.
Только в двадцать три часа, когда он вернулся и улегся в постель -- в темноте даже телекран не страшен, если молчишь, -- к нему вернулась способность думать.
Предстояло решить техническую проблему: как связаться с ней и условиться о встрече.
Предположение, что женщина расставляет ему западню, он уже отбросил.
Он понял, что нет: она определенно волновалась, когда давала ему записку.
Она не помнила себя от страха -- и это вполне объяснимо.
Уклониться от ее авансов у него и в мыслях не было.
Всего пять дней назад он размышлял о том, чтобы проломить ей голову булыжником, но это уже дело прошлое.
Он мысленно видел ее голой, видел ее молодое тело -- как тогда во сне.
А ведь сперва он считал ее дурой вроде остальных -- напичканной ложью и ненавистью, с замороженным низом.
При мысли о том, что можно ее потерять, что ему не достанется молодое белое тело, Уинстона лихорадило.
Но встретиться с ней было немыслимо сложно.
Все равно что сделать ход в шахматах, когда тебе поставили мат.
Куда ни сунься -- отовсюду смотрит телекран.
Все возможные способы устроить свидание пришли ему в голову в течение пяти минут после того, как он прочел записку; теперь же, когда было время подумать, он стал перебирать их по очереди -- словно раскладывал инструменты на столе.
Очевидно, что встречу, подобную сегодняшней, повторить нельзя.
Если бы женщина работала в отделе документации, это было бы более или менее просто, а в какой части здания находится отдел литературы, он плохо себе представлял. да и повода пойти туда не было.
Если бы он знал, где она живет и в котором часу кончает работу, то смог бы перехватить ее по дороге домой; следовать же за ней небезопасно -- надо околачиваться вблизи министерства, и это наверняка заметят.
Послать письмо по почте невозможно.
Не секрет, что всю почту вскрывают.
Теперь почти никто не пишет писем.
А если надо с кем-то снестись -- есть открытки с напечатанными готовыми фразами, и ты просто зачеркиваешь ненужные.
Да он и фамилии ее не знает, не говоря уж об адресе.
В конце концов он решил, что самым верным местом будет столовая.
Если удастся подсесть к ней, когда она будет одна, и столик будет в середине зала, не слишком близко к телекранам, и в зале будет достаточно шумно... если им дадут побыть наедине хотя бы тридцать секунд, тогда, наверно, он сможет перекинуться с ней несколькими словами.
Всю неделю после этого жизнь его была похожа на беспокойный сон.
На другой день женщина появилась в столовой, когда он уже уходил после свистка.
Вероятно, ее перевели в более позднюю смену.
Они разошлись, не взглянув друг на друга.
На следующий день она обедала в обычное время, но еще с тремя женщинами и прямо под телекраном.
Потом было три ужасных дня -- она не появлялась вовсе.
Ум его и тело словно приобрели невыносимую чувствительность, проницаемость, и каждое движение, каждый звук, каждое прикосновение, каждое услышанное и произнесенное слово превращались в пытку.
Даже во сне он не мог отделаться от ее образа.