Пожалуй, он и не решился бы заговорить, если бы не увидел Ампфорта, поэта с шерстяными ушами, который плелся с подносом, ища глазами свободное место.
Рассеянный Амплфорт был по-своему привязан к Уинстону и, если бы заметил его, наверняка подсел бы.
На все оставалось не больше минуты.
И Уинстон и женщина усердно ели.
Ели они жидкое рагу -- скорее суп с фасолью.
Уинстон заговорил вполголоса.
Оба не поднимали глаз; размеренно черпая похлебку и отправляя в рот, они тихо и без всякого выражения обменялись несколькими необходимыми словами.
-- Когда вы кончаете работу?
-- В восемнадцать тридцать.
-- Где мы можем встретиться?
-- На площади Победы, у памятника.
-- Там кругом телекраны.
-- Если в толпе, это не важно.
-- Знак?
-- Нет.
Не подходите, пока не увидите меня в гуще людей.
И не смотрите на меня.
Просто будьте поблизости.
-- Во сколько?
-- В девятнадцать.
-- Хорошо.
Амплфорт не заметил Уинстона и сел за другой стол.
Женщина быстро доела обед и ушла, а Уинстон остался курить.
Больше они не разговаривали и, насколько это возможно для двух сидящих лицом к лицу через стол, не смотрели друг на друга.
Уинстон пришел на площадь Победы раньше времени.
Он побродил вокруг основания громадной желобчатой колонны, с вершины которой статуя Старшего Брата смотрела на юг небосклона, туда, где в битве за Взлетную полосу I он разгромил евразийскую авиацию (несколько лет назад она была остазийской).
Напротив на улице стояла конная статуя, изображавшая, как считалось, Оливера Кромвеля.
Прошло пять минут после назначенного часа, а женщины все не было.
На Уинстона снова напал дикий страх.
Не идет, передумала!
Он добрел до северного края площади и вяло обрадовался, узнав церковь святого Мартина -- ту, чьи колокола -- когда на ней были колокола -- вызванивали:
"Отдавай мне фартинг".
Потом увидел женщину: она стояла под памятником и читала или делала вид, что читает, плакат, спиралью обвивавший колонну.
Пока там не собрался народ, подходить было рискованно.
Вокруг постамента стояли телекраны.
Но внезапно где-то слева загалдели люди и послышался гул тяжелых машин.
Все на площади бросились в ту сторону.
Женщина быстро обогнула львов у подножья колонны и тоже побежала.
Уинстон устремился следом.
На бегу он понял по выкрикам, что везут пленных евразийцев.
Южная часть площади уже была запружена толпой.
Уинстон, принадлежавший к той породе людей, которые в любой свалке норовят оказаться с краю, ввинчивался, протискивался, пробивался в самую гущу народа.
Женщина была уже близко, рукой можно достать, но тут глухой стеной мяса дорогу ему преградил необъятный прол и такая же необъятная женщина -- видимо, его жена.
Уинстон извернулся и со всей силы вогнал между ними плечо.
Ему показалось, что два мускулистых бока раздавят его внутренности в кашу, и тем не менее он прорвался, слегка вспотев.
Очутился рядом с ней.
Они стояли плечом к плечу и смотрели вперед неподвижным взглядом,
По улице длинной вереницей ползли грузовики, и в кузовах, по всем четырем углам, с застывшими лицами стояли автоматчики.
Между ними вплотную сидели на корточках мелкие желтые люди в обтрепанных зеленых мундирах.
Монгольские их лица смотрели поверх бортов печально и без всякого интереса.