Знамена, шествия, лозунги, игры, туристские походы -- вся эта дребедень.
И подумал, что при малейшей возможности угроблю тебя -- донесу как на мыслепреступника?
-- Да, что-то в этом роде.
Знаешь, очень многие девушки именно такие.
-- Все из-за этой гадости, -- сказала она и, сорвав алый кушак Молодежного антиполового союза, забросила в кусты.
Она будто вспомнила о чем-то, когда дотронулась до пояса, и теперь, порывшись в кармане, достала маленькую шоколадку, разломила и дала половину Уинстону.
Еще не взяв ее, по одному запаху он понял, что это совсем не обыкновенный шоколад.
Темный, блестящий и завернут в фольгу.
Обычно шоколад был тускло-коричневый, крошился и отдавал -- точнее его вкус не опишешь -- дымом горящего мусора.
Но когда-то он пробовал шоколад вроде этого.
Запах сразу напомнил о чем то -- о чем, Уинстон не мог сообразить, но напомнил мощно и тревожно.
-- Где ты достала?
-- На черном рынке, -- безразлично ответила она. -- Да, на вид я именно такая.
Хорошая спортсменка.
В разведчицах была командиром отряда.
Три вечера в неделю занимаюсь общественной работой в Молодежном антиполовом союзе.
Часами расклеиваю их паскудные листки по всему Лондону.
В шествиях всегда несу транспарант.
Всегда с веселым лицом и ни от чего не отлыниваю.
Всегда ори с толпой -- мое правило.
Только так ты в безопасности.
Первый кусочек шоколада растаял у него на языке.
Вкус был восхитительный.
Но что-то все шевелилось в глубинах памяти -- что-то, ощущаемое очень сильно, но не принимавшее отчетливой формы, как предмет, который ты заметил краем глаза.
Уинстон отогнал непрояснившееся воспоминание, поняв только, что оно касается какого-то поступка, который он с удовольствием аннулировал бы, если б мог.
-- Ты совсем молодая, -- сказал он. -- На десять или пятнадцать лет моложе меня.
Что тебя могло привлечь в таком человеке?
-- У тебя что-то было в лице.
Решила рискнуть.
Я хорошо угадываю чужаков.
Когда увидела тебя, сразу поняла, что ты против них.
Они, по-видимому, означало партию, и прежде всего внутреннюю партию, о которой она говорила издевательски и с открытой ненавистью -- Уинстону от этого становилось не по себе, хотя он знал, что здесь они в безопасности, насколько безопасность вообще возможна.
Он был поражен грубостью ее языка.
Партийцам сквернословить не полагалось, и сам Уинстон ругался редко, по крайней мере вслух, но Джулия не могла помянуть партию, особенно внутреннюю партию, без какого-нибудь словца из тех, что пишутся мелом на заборах.
И его это не отталкивало.
Это было просто одно из проявлений ее бунта против партии, против партийного духа и казалось таким же здоровым и естественным, как чихание лошади, понюхавшей прелого сена.
Они ушли с прогалины и снова гуляли в пятнистой тени, обняв друг друга за талию, -- там, где можно было идти рядом.
Он заметил, насколько мягче стала у нее талия без кушака.
Разговаривали шепотом.
Пока мы не на лужайке, сказала Джулия, лучше вести себя тихо.
Вскоре они вышли к опушке рощи.
Джулия его остановила.
-- Не выходи на открытое место.
Может, кто-нибудь наблюдает.
Пока мы в лесу -- все в порядке.
Они стояли в орешнике.
Солнце проникало сквозь густую листву и грело им лица.
Уинстон смотрел на луг, лежавший перед ними, со странным чувством медленного узнавания.
Он знал этот пейзаж.
Старое пастбище с короткой травой, по нему бежит тропинка, там и сям кротовые кочки.