-- Конечно...
Сотни раз... ну ладно, десятки.
-- С партийными?
-- Да, всегда с партийными.
-- Из внутренней партии тоже?
-- Нет, с этими сволочами -- нет.
Но многие были бы рады -- будь у них хоть четверть шанса.
Они не такие святые, как изображают.
Сердце у него взыграло.
Это бывало у нее десятки раз -- жаль, не сотни... не тысячи.
Все, что пахло порчей, вселяло в него дикую надежду.
Кто знает, может, партия внутри сгнила, ее культ усердия и самоотверженности -- бутафория, скрывающая распад.
Он заразил бы их всех проказой и сифилисом -- с какой бы радостью заразил!
Что угодно -- лишь бы растлить, подорвать, ослабить.
Он потянул ее вниз -- теперь оба стояли на коленях.
-- Слушай, чем больше у тебя было мужчин, тем больше я тебя люблю.
Ты понимаешь?
-- Да, отлично.
-- Я ненавижу чистоту, ненавижу благонравие.
Хочу, чтобы добродетелей вообще не было на свете.
Я хочу, чтобы все были испорчены до мозга костей.
-- Ну, тогда я тебе подхожу, милый.
Я испорчена до мозга костей.
-- Ты любишь этим заниматься?
Не со мной, я спрашиваю, а вообще?
-- Обожаю.
Это он и хотел услышать больше всего.
Не просто любовь к одному мужчине, но животный инстинкт, неразборчивое вожделение: вот сила, которая разорвет партию в клочья.
Он повалил ее на траву, на рассыпанные колокольчики.
На этот раз все получилось легко.
Потом, отдышавшись, они в сладком бессилии отвалились друг от друга.
Солнце как будто грело жарче.
Обоим захотелось спать.
Он протянул руку к отброшенному комбинезону и прикрыл ее.
Они почти сразу уснули и проспали с полчаса.
Уинстон проснулся первым.
Он сел и посмотрел на веснушчатое лицо, спокойно лежавшее на ладони.
Красивым в нем был, пожалуй, только рот.
Возле глаз, если приглядеться, уже залегли морщинки.
Короткие темные волосы были необычайно густы и мягки.
Он вспомнил, что до сих пор не знает, как ее фамилия и где она живет.
Молодое сильное тело стало беспомощным во сне, и Уинстон смотрел на него с жалостливым, покровительственным чувством.
Но та бессмысленная нежность, которая овладела им в орешнике, когда пел дрозд, вернулась не вполне.
Он приподнял край комбинезона и посмотрел на ее гладкий белый бок.
Прежде, подумал он, мужчина смотрел на женское тело, видел, что оно желанно, и дело с концом.
А нынче не может быть ни чистой любви, ни чистого вожделения.
Нет чистых чувств, все смешаны со страхом и ненавистью.
Их любовные объятия были боем, а завершение -- победой.
Это был удар по партии.
Это был политический акт.