Когда они встретились на колокольне, пробелы в их отрывочных разговорах были заполнены.
День стоял знойный.
В квадратной комнатке над звонницей было душно и нестерпимо пахло голубиным пометом.
Несколько часов они просидели на пыльном полу, замусоренном хворостинками, и разговаривали; иногда один из них вставал и подходил к окошкам -- посмотреть, не идет ли кто.
Джулии было двадцать шесть лет.
Она жила в общежитии еще с тридцатью молодыми женщинами ("Все провоняло бабами!
До чего я ненавижу баб!" -- заметила она мимоходом), а работала, как он и догадывался, в отделе литературы на машине для сочинения романов.
Работа ей нравилась -- она обслуживала мощный, но капризный электромотор.
Она была "неспособной", но любила работать руками и хорошо разбиралась в технике.
Могла описать весь процесс сочинения романа -- от общей директивы, выданной плановым комитетом, до заключительной правки в редакционной группе.
Но сам конечный продукт ее не интересовал.
"Читать не охотница", -- сказала она.
Книги были одним из потребительских товаров, как повидло и шнурки для ботинок.
О том, что происходило до 60-х годов, воспоминаний у нее не сохранилось, а среди людей, которых она знала, лишь один человек часто говорил о дореволюционной жизни -- это был ее дед, но он исчез, когда ей шел девятый год.
В школе она была капитаном хоккейной команды и два года подряд выигрывала первенство по гимнастике.
В разведчицах она была командиром отряда, а в Союзе юных, до того, как вступила в Молодежный антиполовой союз, -- секретарем отделения.
Всюду -- на отличном счету.
Ее даже выдвинули (признак хорошей репутации) на работу в порносеке, подразделении литературного отдела, выпускающем дешевую порнографию для пролов.
Сотрудники называли его Навозным домом, сказала она.
Там Джулия проработала год, занимаясь изготовлением таких книжечек, как
"Оззорные рассказы" и
"Одна ночь в женской школе", -- эту литературу рассылают в запечатанных пакетах, и пролетарская молодежь покупает ее украдкой, полагая, что покупает запретное.
-- Что это за книжки? -- спросил Уинстон.
-- Жуткая дребедень.
И скучища, между прочим.
Есть всего шесть сюжетов, их слегка тасуют.
Я, конечно, работала только на калейдоскопах.
В редакционной группе -- никогда.
Я, милый, мало смыслю в литературе.
Он с удивлением узнал, что, кроме главного, все сотрудники порносека -- девушки.
Идея в том, что половой инстинкт у мужчин труднее контролируется, чем у женщин, а следовательно, набраться грязи на такой работе мужчина может с большей вероятностью.
-- Там даже замужних женщин не держат, -- сказала Джулия. -- Считается ведь, что девушки -- чистые создания.
Перед тобой пример обратного.
Первый роман у нее был в шестнадцать лет -- с шестидесятилетним партийцем, который впоследствии покончил с собой, чтобы избежать ареста.
"И правильно сделал, -- добавила Джулия. -- У него бы и мое имя вытянули на допросе".
После этого у нее были разные другие.
Жизнь в ее представлении была штука простая.
Ты хочешь жить весело; "они", то есть партия, хотят тебе помещать; ты нарушаешь правила как можешь.
То, что "они" хотят отнять у тебя удовольствия, казалось ей таким же естественным, как то, что ты не хочешь попасться.
Она ненавидела партию и выражала это самыми грубыми словами, но в целом ее не критиковала.
Партийным учением Джулия интересовалась лишь в той степени, в какой оно затрагивало ее личную жизнь.
Уинстон заметил, что и новоязовских слов она не употребляет -- за исключением тех, которые вошли в общий обиход.
О Братстве она никогда не слышала и верить в его существование не желала.
Любой организованный бунт против партии, поскольку он обречен, представлялся ей глупостью.
Умный тот, кто нарушает правила и все-таки остается жив.
Уинстон рассеянно спросил себя, много ли таких, как она, в молодом поколении -- среди людей, которые выросли в революционном мире, ничего другого не знают и принимают партию как нечто незыблемое, как небо, не восстают против ее владычества, а просто пытаются из-под него ускользнуть, как кролик от собаки.
О женитьбе они не заговаривали.
Слишком призрачное дело -- не стоило о нем и думать.
Даже если бы удалось избавиться от Кэтрин, жены Уинстона, ни один комитет не даст им разрешения.
Даже как мечта это безнадежно.