Но тут Уинстон заметил дербенник, росший пучками в трещинах каменного обрыва.
Один был с двумя цветками -- ярко-красным и кирпичным, -- они росли из одного корня.
Уинстон ничего подобного не видел и позвал Кэтрин.
-- Кэтрин, смотри!
Смотри, какие цветы.
Вон тот кустик в самом низу.
Видишь, двухцветный?
Она уже пошла прочь, но вернулась, не скрывая раздражения.
И даже наклонилась над обрывом, чтобы разглядеть, куда он показывает.
Уинстон стоял сзади и придерживал ее за талию.
Вдруг ему пришло в голову, что они здесь совсем одни.
Ни души кругом, листик не шелохнется, птицы и те затихли.
В таком месте можно было почти не бояться скрытого микрофона, да если и есть микрофон -- что он уловит, кроме звука?
Был самый жаркий, самый сонный послеполуденный час.
Солнце палило, пот щекотал лицо.
И у него мелькнула мысль...
-- Толкнул бы ее как следует, -- сказала Джулия. -- Я бы обязательно толкнула.
-- Да, милая, ты бы толкнула.
И я бы толкнул, будь я таким, как сейчас.
А может...
Не уверен.
-- Жалеешь, что не толкнул?
-- Да.
В общем, жалею.
Они сидели рядышком на пыльном полу.
Он притянул ее поближе.
Голова ее легла ему на плечо, и свежий запах ее волос был сильнее, чем запах голубиного помета.
Она еще очень молодая, подумал он, еще ждет чего-то от жизни, она не понимает, что, столкнув неприятного человека с кручи, ничего не решишь.
-- По сути, это ничего бы не изменило.
-- Тогда почему жалеешь, что не столкнул?
-- Только потому, что действие предпочитаю бездействию.
В этой игре, которую мы ведем, выиграть нельзя.
Одни неудачи лучше других -- вот и все.
Джулия упрямо передернула плечами.
Когда он высказывался в таком духе, она ему возражала.
Она не желала признавать законом природы то, что человек обречен на поражение.
В глубине души она знала, что приговорена, что рано или поздно полиция мыслей настигнет ее и убьет, но вместе с тем верила, будто можно выстроить отдельный тайный мир и жить там как тебе хочется.
Для этого нужно только везение да еще ловкость и дерзость.
Она не понимала, что счастья не бывает, что победа возможна только в отдаленном будущем и тебя к тому времени давно не будет на свете, что с той минуты, когда ты объявил партии войну, лучше всего считать себя трупом.
-- Мы покойники, -- сказал он.
-- Еще не покойники, -- прозаически поправила его Джулия.
-- Не телесно.
Через полгода, через год... ну, предположим, через пять.
Я боюсь смерти.
Ты молодая и, надо думать, боишься больше меня.
Ясно, что мы будем оттягивать ее как можем.
Но разница маленькая.
Покуда человек остается человеком, смерть и жизнь -- одно и то же.
-- Тьфу, чепуха.
С кем ты захочешь спать -- со мной или со скелетом?