А вот батон хлеба -- порядочного белого хлеба, не нашей дряни... и баночка джема.
Тут банка молока... и смотри!
Вот моя главная гордость!
Пришлось завернуть в мешковину, чтобы...
Но она могла не объяснять, зачем завернула.
Запах уже наполнил комнату, густой и теплый; повеяло ранним детством, хотя и теперь случалось этот запах слышать: то в проулке им потянет до того, как захлопнулась дверь, то таинственно расплывется он вдруг в уличной толпе и тут же рассеется.
-- Кофе, -- пробормотал он, настоящий кофе.
-- Кофе для внутренней партии.
Целый килограмм.
-- Где ты столько всякого достала?
-- Продукты для внутренней партии.
У этих сволочей есть все на свете.
Но, конечно, официанты и челядь воруют... смотри, еще пакетик чаю.
Уинстон сел рядом с ней на корточки.
Он надорвал угол пакета.
-- И чай настоящий.
Не черносмородинный лист.
-- Чай в последнее время появился.
Индию заняли или вроде того, -- рассеянно сказала она. -- Знаешь что, милый?
Отвернись на три минуты, ладно?
Сядь на кровать с другой стороны.
Не подходи близко к окну.
И не оборачивайся, пока не скажу.
Уинстон праздно глядел на двор из-за муслиновой занавески.
Женщина с красными руками все еще расхаживала между корытом и веревкой.
Она вынула изо рта две прищепки и с сильным чувством запела:
Пусть говорят мне: время все излечит. Пусть говорят: страдания забудь. Но музыка давно забытой речи Мне и сегодня разрывает грудь!
Всю эту идиотскую песенку она, кажется, знала наизусть.
Голос плыл в нежном летнем воздухе, очень мелодичный, полный какой-то счастливой меланхолии.
Казалось, что она будет вполне довольна, если никогда не кончится этот летний вечер, не иссякнут запасы белья, и готова хоть тысячу лет развешивать тут пеленки и петь всякую чушь.
Уинстон с удивлением подумал, что ни разу не видел партийца, поющего в одиночку и для себя.
Это сочли бы даже вольнодумством, опасным чудачеством, вроде привычки разговаривать с собой вслух.
Может быть, людям только тогда и есть о чем петь, когда они на грани голода.
-- Можешь повернуться, -- сказали Джулия.
Уинстон обернулся и не узнал ее.
Он ожидал увидеть ее голой.
Но она была не голая.
Превращение ее оказалось куда замечательнее.
Она накрасилась.
Должно быть, она украдкой забежала в какую-нибудь из пролетарских лавочек и купила полный набор косметики.
Губы -- ярко-красные от помады, щеки нарумянены, нос напудрен; и даже глаза подвела: они стали ярче.
Сделала она это не очень умело, но и запросы Уинстона были весьма скромны.
Он никогда не видел и не представлял себе партийную женщину с косметикой на лице.
Джулия похорошела удивительно.
Чуть-чуть краски в нужных местах -- и она стала не только красивее, но и, самое главное, женственнее.
Короткая стрижка и мальчишеский комбинезон лишь усиливали впечатление.
Когда он обнял Джулию, на него пахнуло синтетическим запахом фиалок.
Он вспомнил сумрак полуподвальной кухни и рот женщины, похожий на пещеру.
От нее пахло теми же духами, но сейчас это не имело значения.
-- Духи! -- сказал ой.