Он стоит перед стеной мрака, а за ней -- что-то невыносимое, настолько ужасное, что нет сил смотреть.
Главным во сне было ощущение, что он себя обманывает: на самом деле ему известно, что находится за стеной мрака.
Чудовищным усилием, выворотив кусок собственного мозга, он мог бы даже извлечь это на свет.
Уинстон всегда просыпался, так и не выяснив, что там скрывалось...
И вот прерванный на середине рассказ Джулии имел какое-то отношение к его кошмару.
-- Извини, -- сказал он. -- Пустяки.
Крыс не люблю, больше ничего.
-- Не волнуйся, милый, мы этих тварей сюда не пустим.
Перед уходом заткну дыру тряпкой.
А в следующий раз принесу штукатурку, и забьем как следует.
Черный миг паники почти выветрился из головы.
Слегка устыдившись, Уинстон сел к изголовью.
Джулия слезла с кровати, надела комбинезон и сварила кофе.
Аромат из кастрюли был до того силен и соблазнителен, что они закрыли окно: почует кто-нибудь на дворе и станет любопытничать.
Самым приятным в кофе был даже не вкус, а шелковистость на языке, которую придавал сахар, -- ощущение, почти забытое за многие годы питья с сахарином.
Джулия, засунув одну руку в карман, а в другой держа бутерброд с джемом, бродила по комнате, безразлично скользила взглядом по книжной полке, объясняла, как лучше всего починить раздвижной стол, падала в кресло -- проверить, удобное ли, -- весело и снисходительно разглядывала двенадцатичасовой циферблат.
Принесла на кровать, поближе к свету, стеклянное пресс-папье.
Уинстон взял его в руки и в который раз залюбовался мягкой дождевой глубиною стекла.
-- Для чего эта вещь, как думаешь? -- спросила Джулия.
-- Думаю, ни для чего... то есть ею никогда не пользовались.
За это она мне и нравится.
Маленький обломок истории, который забыли переделать.
Весточка из прошлого века -- знать бы, как ее прочесть.
-- А картинка на стене, -- она показала подбородком на гравюру, -- неужели тоже прошлого века?
-- Старше.
Пожалуй, позапрошлого.
Трудно сказать.
Теперь ведь возраста ни у чего не установишь.
Джулия подошла к гравюре поближе.
-- Вот откуда эта тварь высовывалась, -- сказала она и пнула стену прямо под гравюрой. -- Что это за дом?
Я его где-то видела.
-- Это церковь -- по крайней мере была церковью.
Называлась -- церковь святого Клемента у датчан. -- Он вспомнил начало стишка, которому его научил мистер Чаррингтон, и с грустью добавил: -- Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет.
К его изумлению, она подхватила:
И звонит Сент-Мартин: Отдавай мне фартинг! А Олд-Бейли, ох, сердит, Возвращай должок! -- гудит.
Что там дальше, не могу вспомнить.
Помню только, что кончается с:
"Вот зажгу я пару свеч -- ты в постельку можешь лечь. Вот возьму я острый меч -- и головка твоя с плеч".
Это было как пароль и отзыв.
Но после "Олд-Бейли" должно идти что-то еще.
Может быть, удастся извлечь из памяти мистера Чаррингтона -- если правильно его настроить.
-- Кто тебя научил? -- спросил он.
-- Дед научил.
Я была еще маленькой.
Его распылили, когда мне было восемь лет... во всяком случае, он исчез...
Интересно, какие они были, апельсины, -- неожиданно сказала она. -- А лимоны я видела.
Желтоватые, остроносые.
-- Я помню лимоны, -- сказал Уинстон. -- В пятидесятые годы их было много.
Такие кислые, что только понюхаешь, и то уже слюна бежит.
-- За картинкой наверняка живут клопы, -- сказала Джулия. -- Как-нибудь сниму ее и хорошенько почищу.