Кажется, нам пора.
Мне еще надо смыть краску.
Какая тоска!
А потом сотру с тебя помаду.
Уинстон еще несколько минут повалялся.
В комнате темнело.
Он повернулся к свету и стал смотреть на пресс-папье.
Не коралл, а внутренность самого стекла -- вот что без конца притягивало взгляд.
Глубина и вместе с тем почти воздушная его прозрачность.
Подобно небесному своду, стекло замкнуло в себе целый крохотный мир вместе с атмосферой.
И чудилось Уинстону, что он мог бы попасть внутрь, что он уже внутри -- и он, и эта кровать красного дерева, и раздвижной стол, и часы, и гравюра, и само пресс-папье.
Оно было этой комнатой, а коралл -- жизнью его и Джулии, запаянной, словно в вечность, в сердцевину хрусталя.
V
Исчез Сайм.
Утром не пришел на работу; недалекие люди поговорили о его отсутствии.
На другой день о нем никто не упоминал.
На третий Уинстон сходил в вестибюль отдела документации и посмотрел на доску объявлений.
Там был печатный список Шахматного комитета, где состоял Сайм.
Список выглядел почти как раньше -- никто не вычеркнут, -- только стал на одну фамилию короче.
Все ясно.
Сайм перестал существовать; он никогда не существовал.
Жара стояла изнурительная.
В министерских лабиринтах, в кабинах без окон кондиционеры поддерживали нормальную температуру, но на улице тротуар обжигал ноги, и вонь в метро в часы пик была несусветная.
Приготовления к Неделе ненависти шли полным ходом, и сотрудники министерств работали сверхурочно.
Шествия, митинги, военные парады, лекции, выставки восковых фигур, показ кинофильмов, специальные телепрограммы -- все это надо было организовать; надо было построить трибуны, смонтировать статуи, отшлифовать лозунги, сочинить песни, запустить слухи, подделать фотографии.
В отделе литературы секцию Джулии сняли с романов и бросили на брошюры о зверствах.
Уинстон в дополнение к обычной работе подолгу просиживал за подшивками
"Таймс", меняя и разукрашивая сообщения, которые предстояло цитировать в докладах.
Поздними вечерами, когда по улицам бродили толпы буйных пролов, Лондон словно лихорадило.
Ракеты падали на город чаще обычного, а иногда в отдалении слышались чудовищные взрывы -- объяснить эти взрывы никто не мог, и о них ползли дикие слухи.
Сочинена уже была и беспрерывно передавалась по телекрану музыкальная тема Недели -- новая мелодия под названием "Песня ненависти".
Построенная на свирепом, лающем ритме и мало чем похожая на музыку, она больше всего напоминала барабанный бой.
Когда ее орали в тысячу глоток, под топот ног, впечатление получалось устрашающее.
Она полюбилась пролам и уже теснила на ночных улицах до сих пор популярную
"Давно уж нет мечтаний".
Дети Парсонса исполняли ее в любой час дня и ночи, убийственно, на гребенках.
Теперь вечера Уинстона были загружены еще больше.
Отряды добровольцев, набранные Парсонсом, готовили улицу к Неделе ненависти, делали транспаранты, рисовали плакаты, ставили на крышах флагштоки, с опасностью для жизни натягивали через улицу проволоку для будущих лозунгов.
Парсонс хвастал, что дом "Победа" один вывесит четыреста погонных метров флагов и транспарантов.
Он был в своей стихии и радовался, как дитя.
Благодаря жаре и физическому труду он имел полное основание переодеваться вечером в шорты и свободную рубашку.
Он был повсюду одновременно -- тянул, толкал, пилил, заколачивал, изобретал, по-товарищески подбадривал и каждой складкой неиссякаемого тела источал едко пахнущий пот.
Вдруг весь Лондон украсился новым плакатом.
Без подписи: огромный, в три-четыре метра, евразийский солдат с непроницаемым монголоидным лицом и в гигантских сапогах шел на зрителя с автоматом, целясь от бедра.
Где бы ты ни стал, увеличенное перспективой дуло автомата смотрело на тебя.
Эту штуку клеили на каждом свободном месте, на каждой стене, и численно она превзошла даже портреты Старшего Брата.
У пролов, войной обычно не интересовавшихся, сделался, как это периодически с ними бывало, припадок патриотизма.
И, словно для поддержания воинственного духа, ракеты стали уничтожать больше людей, чем всегда.
Одна угодила в переполненный кинотеатр в районе Степни и погребла под развалинами несколько сот человек.
На похороны собрались все жители района; процессия тянулась несколько часов и вылилась в митинг протеста.