Другая ракета упала на пустырь, занятый под детскую площадку, и разорвала в клочья несколько десятков детей.
Снова были гневные демонстрации, жгли чучело Голдстейна, сотнями срывали и предавали огню плакаты с евразийцем; во время беспорядков разграбили несколько магазинов; потом разнесет слух, что шпионы наводят ракеты при помощи радиоволн, -- у старой четы, заподозренной в иностранном происхождении, подожгли дом, и старики задохнулись в дыму.
В комнате над лавкой мистера Чаррингтона Джулия и Уинстон ложились на незастланную кровать и лежали под окном голые из-за жары.
Крыса больше не появлялась, но клоп плодился в тепле ужасающе.
Их это не трогало.
Грязная ли, чистая ли, комната была раем.
Едва переступив порог, они посыпали все перцем, купленным на черном рынке, скидывали одежду и, потные, предавались любви; потом их смаривало, а проснувшись, они обнаруживали, что клопы воспряли и стягиваются для контратаки.
Четыре, пять, шесть... семь раз встречались они так в июне.
Уинстон избавился от привычки пить джин во всякое время дня.
И как будто не испытывал в нем потребности.
Он пополнел, варикозная язва его затянулась, оставив после себя только коричневое пятно над щиколоткой; прекратились и утренние приступы кашля.
Процесс жизни перестал быть невыносимым; Уинстона уже не подмывало, как раньше, скорчить рожу телекрану или выругаться во весь голос.
Теперь, когда у них было надежное пристанище, почти свой дом, не казалось лишением даже то, что приходить сюда они могут только изредка и на каких-нибудь два часа.
Важно было, что у них есть эта комната над лавкой старьевщика.
Знать, что она есть и неприкосновенна, -- почти то же самое, что находиться в ней.
Комната была миром, заказником прошлого, где могут бродить вымершие животные.
Мистер Чаррингтон тоже вымершее животное, думал Уинстон.
По дороге наверх он останавливался поговорить с хозяином.
Старик, по-видимому, редко выходил на улицу, если вообще выходил; с другой стороны, и покупателей у него почти не бывало.
Незаметная жизнь его протекала между крохотной темной лавкой и еще более крохотной кухонькой в тылу, где он стряпал себе еду и где стоял среди прочих предметов невероятно древний граммофон с огромнейшим раструбом.
Старик был рад любому случаю поговорить.
Длинноносый и сутулый, в толстых очках и бархатном пиджаке, он бродил среди своих бесполезных товаров, похожий скорее на коллекционера, чем на торговца.
С несколько остывшим энтузиазмом он брал в руку тот или иной пустяк -- фарфоровую затычку для бутылки, разрисованную крышку бывшей табакерки, латунный медальон с прядкой волос неведомого и давно умершего ребенка, -- не купить предлагая Уинстону, а просто полюбоваться.
Беседовать с ним было все равно что слушать звон изношенной музыкальной шкатулки.
Он извлек из закоулков своей памяти еще несколько забытых детских стишков.
Один был: "Птицы в пироге", другой про корову с гнутым рогом, а еще один про смерть малиновки.
"Я подумал, что вам зто может быть интересно", -- говорил он с неодобрительным смешком, воспроизведя очередной отрывок.
Но ни в одном стихотворении он не мог припомнить больше двух-трех строк.
Они с Джулией понимали -- и, можно сказать, все время помнили, -- что долго продолжаться это не может.
В иные минуты грядущая смерть казалась не менее ощутимой, чем кровать под ними, и они прижимались друг к другу со страстью отчаяния -- как обреченный хватает последние крохи наслаждения за пять минут до боя часов.
Впрочем, бывали такие дни, когда они тешили себя иллюзией не только безопасности, но и постоянства.
Им казалось, что в этой комнате с ними не может случиться ничего плохого.
Добираться сюда трудно и опасно, но сама комната -- убежище.
С похожим чувством Уинстон вглядывался однажды в пресс-папье: казалось, что можно попасть в сердцевину стеклянного мира и, когда очутишься там, время остановится.
Они часто предавались грезам о спасении.
Удача их не покинет, и роман их не кончится, пока они не умрут своей смертью.
Или Кэтрин отправится на тот свет, и путем разных ухищрений Уинстон с Джулией добьются разрешения на брак.
Или они вместе покончат с собой.
Или скроются: изменят внешность, научатся пролетарскому выговору, устроятся на фабрику и, никем не узнанные, доживут свой век на задворках.
Оба знали, что все это ерунда.
В действительности спасения нет.
Реальным был один план -- самоубийство, но и его они не спешили осуществить.
В подвешенном состоянии, день за днем, из недели в неделю тянуть настоящее без будущего велел им непобедимый инстинкт -- так легкие всегда делают следующий вдох, покуда есть воздух.
А еще они иногда говорили о деятельном бунте против партии -- но не представляли себе, с чего начать.
Даже если мифическое Братство существует, как найти к нему путь?
Уинстон рассказал ей о странной близости, возникшей -- или как будто возникшей -- между ним и О'Брайеном, и о том, что у него бывает желание прийти к О'Брайену, объявить себя врагом партии и попросить помощи.
Как ни странно, Джулия не сочла эту идею совсем безумной.
Она привыкла судить о людях по лицам, и ей казалось естественным, что, один раз переглянувшись с О'Брайеном, Уинстон ему поверил.
Она считала само собой разумеющимся, что каждый человек, почти каждый, тайно ненавидит партию и нарушит правила, если ему это ничем не угрожает.
Но она отказывалась верить, что существует и может существовать широкое организованное сопротивление.