Уинстон с трудом смотрел в глаза О'Брайену.
Вдруг угрюмое лицо хозяина смягчилось как бы обещанием улыбки.
Характерным жестом он поправил очки на носу.
-- Мне сказать, или вы скажете? -- начал он.
-- Я скажу, -- живо отозвался Уинстон. -- Он в самом деле выключен?
-- Да, все выключено.
Мы одни.
-- Мы пришли сюда потому, что...
Уинстон запнулся, только теперь поняв, насколько смутные побуждения привели его сюда.
Он сам не знал, какой помощи ждет от О'Брайена, и объяснить, зачем он пришел, было нелегко.
Тем не менее он продолжал, чувствуя, что слова его звучат неубедительно и претенциозно:
-- Мы думаем, что существует заговор, какая-то тайная организация борется с партией и вы в ней участвуете.
Мы хотим в нее вступить и для нее работать.
Мы враги партии.
Мы не верим в принципы ангсоца.
Мы мыслепреступники.
Кроме того, мы развратники.
Говорю это потому, что мы предаем себя вашей власти.
Если хотите, чтобы мы сознались еще в каких-то преступлениях, мы готовы.
Он умолк и оглянулся -- ему показалось, что сзади открыли дверь.
И в самом деле, маленький желтолицый слуга вошел без стука.
В руках у него был поднос с графином и бокалами.
-- Мартин свой, -- бесстрастно объяснил О'Брайен. -- Мартин, несите сюда.
Поставьте на круглый стол.
Стульев хватает?
В таком случае мы можем сесть и побеседовать с удобствами.
Мартин, возьмите себе стул.
У нас дело.
На десять минут можете забыть, что вы слуга.
Маленький человек сел непринужденно, но вместе с тем почтительно -- как низший, которому оказали честь.
Уинстон наблюдал за ним краем глаза.
Он подумал, что этот человек всю жизнь разыгрывал роль и теперь боится сбросить личину даже на несколько мгновений.
О'Брайен взял графин за горлышко и наполнил стаканы темно-красной жидкостью.
Уинстону смутно вспомнилась виденная давным-давно -- то ли на стене, то ли на ограде -- громадная бутылка из электрических огней, перебегавших так, что из нее как бы лилось в стакан.
Сверху жидкость казалась почти черной, а в графине, на просвет, горела, как рубин.
Запах был кисло-сладкий.
Джулия взяла свой стакан и с откровенным любопытством понюхала.
-- Называется -- вино, -- с легкой улыбкой сказал О'Брайен. -- Вы, безусловно, читали о нем в книгах.
Боюсь, что членам внешней партии оно не часто достается. -- Лицо у него снова стало серьезным, и он поднял бокал. -- Мне кажется, будет уместно начать с тоста.
За нашего вождя -- Эммануэля Голдстейна.
Уинстон взялся за бокал нетерпеливо.
Он читал о вине, мечтал о вине.
Подобно стеклянному пресс-папье и полузабытым стишкам мистера Чаррингтона, вино принадлежало мертвому романтическому прошлому -- или, как Уинстон называл его про себя, минувшим дням.
Почему-то он всегда думал, что вино должно быть очень сладким, как черносмородиновый джем, и сразу бросаться в голову.
Но первый же глоток разочаровал его.
Он столько лет пил джин, что сейчас, по правде говоря, и вкуса почти не почувствовал.
Он поставил пустой бокал.
-- Так значит есть такой человек -- Голдстейн? -- сказал он.
-- Да, такой человек есть, и он жив.
Где он, я не знаю.