Но нет, стук повторился.
Самое скверное тут -- мешкать.
Его сердце бухало, как барабан, но лицо от долгой привычки, наверное, осталось невозмутимым.
Он встал и с трудом пошел к двери.
II
Уже взявшись за дверную ручку, Уинстон увидел, что дневник остался на столе раскрытым. Весь в надписях ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА, да таких крупных, что можно разглядеть с другого конца комнаты.
Непостижимая глупость.
Нет, сообразил он, жалко стало пачкать кремовую бумагу, даже в панике не захотел захлопнуть дневник на непросохшей странице.
Он вздохнул и отпер дверь.
И сразу по телу прошла теплая волна облегчения.
На пороге стояла бесцветная подавленная женщина с жидкими растрепанными волосами и морщинистым лицом.
-- Ой, товарищ, -- скулящим голосом завела она, -- значит, правильно мне послышалось, что вы пришли.
Вы не можете зайти посмотреть нашу раковину в кухне?
Она засорилась, а...
Это была миссис Парсонс, жена соседа по этажу. (Партия не вполне одобряла слово "миссис", всех полагалось называть товарищами, но с некоторыми женщинами это почему-то не получалось.) Ей было лет тридцать, но выглядела она гораздо старше.
Впечатление было такое, что в морщинах ее лица лежит пыль.
Уинстон пошел за ней по коридору.
Этой слесарной самодеятельностью он занимался чуть ли не ежедневно.
Дом "Победа" был старой постройки, года 1930-го или около того, и пришел в полный упадок.
От стен и потолка постоянно отваривалась штукатурка, трубы лопались при каждом крепком морозе, крыша текла, стоило только выпасть снегу, отопительная система работала на половинном давлении -- если ее не выключали совсем из соображений экономии.
Для ремонта, которого ты не мог сделать сам, требовалось распоряжение высоких комиссий, а они и с починной разбитого окна тянули два года.
-- Конечно, если бы Том был дома... -- неуверенно сказала миссис Парсонс.
Квартира у Парсонсов была больше, чем у него, и убожество ее было другого рода.
Все вещи выглядели потрепанными и потоптанными, как будто сюда наведалось большое и злое животное.
По полу были разбросаны спортивные принадлежности -- хоккейные клюшки, боксерские перчатки, дырявый футбольный мяч, пропотевшие и вывернутые наизнанку трусы, -- а на столе вперемешку с грязной посудой валялись мятые тетради.
На стенах алые знамена Молодежного союза и разведчиков и плакат уличных размеров -- со Старшим Братом.
Как и во всем доме, здесь витал душок вареной капусты, но его перешибал крепкий запах пота, оставленный -- это можно было угадать с первой понюшки, хотя и непонятно, по какому признаку, -- человеком, в данное время отсутствующим.
В другой комнате кто-то на гребенке пытался подыгрывать телекрану, все еще передававшему военную музыку.
-- Это дети, -- пояснила миссис Парсонс, бросив несколько опасливый взгляд на дверь. -- Они сегодня дома.
И конечно...
Она часто обрывала фразы на половине.
Кухонная раковина была почти до краев полна грязной зеленоватой водой, пахшей еще хуже капусты.
Уинстон опустился на колени и осмотрел угольник на трубе.
Он терпеть не мог ручного труда и не любил нагибаться -- от этого начинался кашель.
Миссис Парсонс беспомощно наблюдала.
-- Конечно, если бы Том был дома, он бы в два счета прочистил, -- сказала она. -- Том обожает такую работу.
У него золотые руки -- у Тома.
Парсонс работал вместе с Уинстоном в министерстве правды.
Это был толстый, но деятельный человек, ошеломляюще глупый -- сгусток слабоумного энтузиазма, один из тех преданных, невопрошающих работяг, которые подпирали собой партию надежнее, чем полиция мыслей.
В возрасте тридцати пяти лет он неохотно покинул ряды Молодежного союза; перед тем же как поступить туда, он умудрился пробыть в разведчиках на год дольше положенного.
В министерстве он занимал мелкую должность, которая не требовала умственных способностей, зато был одним из главных деятелей спортивного комитета и разных других комитетов, отвечавших за организацию туристских вылазок, стихийных демонстраций, кампаний по экономии и прочих добровольных начинаний.
Со скромной гордостью он сообщал о себе, попыхивая трубкой, что за четыре года не пропустил в общественном центре ни единого вечера.
Сокрушительный запах пота -- как бы нечаянный спутник многотрудной жизни -- сопровождал его повсюду и даже оставался после него, когда он уходил.
-- У вас есть гаечный ключ? -- спросил Уинстон, пробуя гайку на соединении.
-- Гаечный? -- сказала миссис Парсонс, слабея на глазах. -- Правда, не знаю.
Может быть, дети...
Раздался топот, еще раз взревела гребенка, и в комнату ворвались дети.
Миссис Парсонс принесла ключ.
Уинстон спустил воду и с отвращением извлек из трубы клок волос.
Потом как мог отмыл пальцы под холодной струей и перешел в комнату.