Поэтому она озабочена двумя проблемами.
Первая -- как вопреки желанию человека узнать, что он думает, и вторая -- как за несколько секунд, без предупреждения, убить несколько сот миллионов человек.
Таковы суть предметы, которыми занимается оставшаяся наука.
Сегодняшний ученый -- это либо гибрид психолога и инквизитора, дотошно исследующий характер мимики, жестов, интонаций и испытывающий действие медикаментов, шоковых процедур, гипноза и пыток в целях извлечения правды из человека; либо это химик, физик, биолог, занятый исключительно такими отраслями своей науки, которые связаны с умерщвлением.
В громадных лабораториях министерства мира и на опытных полигонах, скрытых в бразильских джунглях, австралийской пустыне, на уединенных островах Антарктики, неутомимо трудятся научные коллективы.
Одни планируют материально-техническое обеспечение будущих войн, другие разрабатывают все более мощные ракеты, все более сильные взрывчатые вещества, все более прочную броню; третьи изобретают новые смертоносные газы или растворимые яды, которые можно будет производить в таких количествах, чтобы уничтожить растительность на целом континенте, или новые виды микробов, неуязвимые для антител; четвертые пытаются сконструировать транспортное средство, которое сможет прошивать землю, как подводная лодка -- морскую толщу, или самолет, не привязанный к аэродромам и авианосцам; пятые изучают совсем фантастические идеи наподобие того, чтобы фокусировать солнечные лучи линзами в космическом пространстве или провоцировать землетрясения путем проникновения к раскаленному ядру Земли.
Ни один из этих проектов так и не приблизился к осуществлению, и ни одна из трех сверхдержав существенного преимущества никогда не достигала.
Но самое удивительное: все три уже обладают атомной бомбой -- оружием гораздо более мощным, чем то, что могли бы дать нынешние разработки.
Хотя партия, как заведено, приписывает это изобретение себе, бомбы появились еще в 40-х годах и впервые были применены массированно лет десять спустя.
Тогда на промышленные центры -- главным образом в европейской России, Западной Европе и Северной Америке -- были сброшены сотни бомб.
В результате правящие группы всех стран убедились: еще несколько бомб -- и конец организованному обществу, а следовательно, их власти.
После этого, хотя никакого официального соглашения не было даже в проекте, атомные бомбардировки прекратились.
Все три державы продолжают лишь производить и накапливать атомные бомбы в расчете на то, что рано или поздно представится удобный случай, когда они смогут решить войну в свою пользу.
В целом же последние тридцать-сорок лет военное искусство топчется на месте.
Шире стали использоваться вертолеты; бомбардировщики по большей части вытеснены беспилотными снарядами, боевые корабли с их невысокой живучестью уступили место почти непотопляемым плавающим крепостям; в остальном боевая техника изменилась мало.
Так, подводная лодка, пулемет, даже винтовка и ручная граната по-прежнему в ходу.
И несмотря на бесконечные сообщения о кровопролитных боях в прессе и по телекранам, грандиозные сражения прошлых войн, когда за несколько недель гибли сотни тысяч и даже миллионы, уже не повторяются.
Все три сверхдержавы никогда не предпринимают маневров, чреватых риском тяжелого поражения.
Если и осуществляется крупная операция, то, как правило, это -- внезапное нападение на союзника.
Все три державы следуют -- или уверяют себя, что следуют, -- одной стратегии.
Идея ее в том, чтобы посредством боевых действий, переговоров и своевременных изменнических ходов полностью окружить противника кольцом военных баз, заключить с ним пакт о дружбе и сколько-то лет поддерживать мир, дабы усыпить всякие подозрения.
Тем временем во всех стратегических пунктах можно смонтировать ракеты с атомными боевыми частями и наконец нанести массированный удар, столь разрушительный, что противник лишится возможности ответного удара.
Тогда можно будет подписать договор о дружбе с третьей мировой державой и готовиться к новому нападению.
Излишне говорить, что план этот -- всего лишь греза, он неосуществим.
Да и бои если ведутся, то лишь вблизи спорных областей у экватора и у полюса; вторжения на территорию противника не было никогда.
Этим объясняется и неопределенность некоторых границ между сверхдержавами.
Евразии, например, нетрудно было бы захватить Британские острова, географически принадлежащие Европе; с другой стороны, и Океания могла бы отодвинуть свои границы к Рейну и даже Висле.
Но тогда был бы нарушен принцип, хотя и не провозглашенный, но соблюдаемый всеми сторонами, -- принцип культурной целостности.
Если Океания завоюет области, прежде называвшиеся Францией и Германией, то возникнет необходимость либо истребить жителей, что физически трудно осуществимо, либо ассимилировать стомиллионный народ, в техническом отношении находящийся примерно на том же уровне развития, что и Океания.
Перед всеми тремя державами стоит одна и та же проблема.
Их устройство, безусловно, требует, чтобы контактов с иностранцами не было -- за исключением военнопленных и цветных рабов, да и то в ограниченной степени.
С глубочайшим подозрением смотрят даже на официального (в данную минуту) союзника.
Если не считать пленных, гражданин Океании никогда не видит граждан Евразии и Остазии, и знать иностранные языки ему запрещено.
Если разрешить ему контакт с иностранцами, он обнаружит, что это такие же люди, как он, а рассказы о них -- по большей части ложь.
Закупоренный мир, где он обитает, раскроется, и страх, ненависть, убежденность в своей правоте, которыми жив его гражданский дух, могут испариться.
Поэтому все три стороны понимают, что, как бы часто ни переходили из рук в руки Персия и Египет, Ява и Цейлон, основные границы не должно пересекать ничто, кроме ракет.
Под этим скрывается факт, никогда не обсуждаемый вслух, но молчаливо признаваемый и учитываемый при любых действиях, а именно: условия жизни во всех трех державах весьма схожи.
В Океании государственное учение именуется ангсоцем, в Евразии -- необольшевизмом, а в Остазии его называют китайским словом, которое обычно переводится как "культ смерти", но лучше, пожалуй, передало бы его смысл "стирание личности".
Гражданину Океании не дозволено что-либо знать о догмах двух других учений, но он привык проклинать их как варварское надругательство над моралью и здравым смыслом.
На самом деле эти три идеологии почти неразличимы, а общественные системы, на них основанные, неразличимы совсем.
Везде та же пирамидальная структура, тот же культ полубога-вождя, та же экономика, живущая постоянной войной и для войны.
Отсюда следует, что три державы не только не могут покорить одна другую, но и не получили бы от этого никакой выгоды.
Напротив, покуда они враждуют, они подпирают друг друга подобно трем снопам.
И как всегда, правящие группы трех стран и сознают и одновременно не сознают, что делают.
Они посвятили себя завоеванию мира, но вместе с тем понимают, что война должна длиться постоянно, без победы.
А благодаря тому, что опасность быть покоренным государству не грозит, становится возможным отрицание действительности -- характерная черта и ангсоца и конкурирующих учений.
Здесь надо повторить сказанное ранее: став постоянной, война изменила свой характер.
В прошлом война, можно сказать, по определению была чем-то, что рано или поздно кончалось -- как правило, несомненной победой или поражением.
Кроме того, в прошлом война была одним из главных инструментов, не дававших обществу оторваться от физической действительности.
Во все времена все правители пытались навязать подданным ложные представления о действительности; но иллюзий, подрывающих военную силу, они позволить себе не могли.