-- Руки вверх! -- гаркнули ему.
Красивый девятилетний мальчик с суровым лицом вынырнул из-за стола, нацелив на него игрушечный автоматический пистолет, а его сестра, года на два младше, нацелилась деревяшкой.
Оба были в форме разведчиков -- синие трусы, серая рубашка и красный галстук.
Уинстон поднял руки, но с неприятным чувством: чересчур уж злобно держался мальчик, игра была не совсем понарошку.
-- Ты изменник! -- завопил мальчик. -- Ты мыслепреступник!
Ты евразийский шпион!
Я тебя расстреляю, я тебя распылю, я тебя отправлю на соляные шахты!
Они принялись скакать вокруг него, выкрикивая:
"Изменник!", "Мыслепреступник!" -- и девочка подражала каждому движению мальчика.
Это немного пугало, как возня тигрят, которые скоро вырастут в людоедов.
В глазах у мальчика была расчетливая жестокость, явное желание ударить или пнуть Уинстона, и он знал, что скоро это будет ему по силам, осталось только чуть-чуть подрасти.
Спасибо хоть пистолет не настоящий, подумал Уинстон.
Взгляд миссис Парсонс испуганно метался от Уинстона к детям и обратно.
В этой комнате было светлее, и Уинстон с любопытством отметил, что у нее действительно пыль в морщинах.
-- Расшумелись. -- сказала она. -- Огорчились, что нельзя посмотреть на висельников, -- вот почему.
Мне с ними пойти некогда, а Том еще не вернется с работы.
-- Почему нам нельзя посмотреть, как вешают? -- оглушительно взревел мальчик.
-- Хочу посмотреть, как вешают!
Хочу посмотреть, как вешают! -- подхватила девочка, прыгая вокруг.
Уинстон вспомнил, что сегодня вечером в Парке будут вешать евразийских пленных -- военных преступников.
Это популярное зрелище устраивали примерно раз в месяц.
Дети всегда скандалили -- требовали, чтобы их повели смотреть.
Он отправился к себе.
Но не успел пройти по коридору и шести шагов, как затылок его обожгла невыносимая боль.
Будто ткнули в шею докрасна раскаленной проволокой.
Он повернулся на месте и увидел, как миссис Парсонс утаскивает мальчика в дверь, а он засовывает в карман рогатку.
-- Голдстейн! -- заорал мальчик, перед тем как закрылась дверь.
Но больше всего Уинстона поразило выражение беспомощного страха на сером лице матери.
Уинстон вернулся к себе, поскорее прошел мимо телекрана и снова сел за стол, все еще потирая затылок.
Музыка в телекране смолкла.
Отрывистый военный голос с грубым удовольствием стал описывать вооружение новой плавающей крепости, поставленной на якорь между Исландией и Фарерскими островами.
Несчастная женщина, подумал он, жизнь с такими детьми -- это жизнь в постоянном страхе.
Через год-другой они станут следить за ней днем и ночью, чтобы поймать на идейной невыдержанности.
Теперь почти все дети ужасны.
И хуже всего, что при помощи таких организаций, как разведчики, их методически превращают в необузданных маленьких дикарей, причем у них вовсе не возникает желания бунтовать против партийной дисциплины.
Наоборот, они обожают партию и все, что с ней связано.
Песни, шествия, знамена, походы, муштра с учебными винтовками, выкрикивание лозунгов, поклонение Старшему Брату -- все это для них увлекательная игра.
Их натравливают на чужаков, на врагов системы, на иностранцев, изменников, вредителей, мыслепреступников.
Стало обычным делом, что тридцатилетние люди боятся своих детей.
И не зря: не проходило недели, чтобы в "Таймс" не мелькнула заметка о том, как юный соглядатай -- "маленький герой", по принятому выражению, -- подслушал нехорошую фразу и донес на родителей в полицию мыслей.
Боль от пульки утихла.
Уинстон без воодушевления взял ручку, не зная, что еще написать в дневнике.
Вдруг он снова начал думать про О'Брайена.
Несколько лет назад... -- сколько же?
Лет семь, наверно, -- ему приснилось, что он идет в кромешной тьме по какой-то комнате.
И кто-то сидящий сбоку говорит ему:
"Мы встретимся там, где нет темноты".
Сказано это было тихо, как бы между прочим, -- не приказ, просто фраза.
Любопытно, что тогда, во сне, большого впечатления эти слова не произвели.
Лишь впоследствии, постепенно приобрели они значительность.