Двигаться только по приказу.
Вот оно, началось! Началось!
Они не могли пошевелиться и только смотрели друг на друга.
Спасаться бегством, удрать из дома, пока не поздно, -- это им даже в голову не пришло.
Немыслимо ослушаться железного голоса из стены.
Послышался щелчок, как будто отодвинули щеколду, зазвенело разбитое стекло.
Гравюра упала на пол, и под ней открылся телекран.
-- Теперь они нас видят, -- сказала Джулия.
-- Теперь мы вас видим, -- сказал голос. -- Встаньте в центре комнаты.
Стоять спиной к спине.
Руки за голову.
Не прикасаться друг к другу.
Уинстон не прикасался к Джулии, но чувствовал, как она дрожит всем телом.
А может, это он сам дрожал.
Зубами он еще мог не стучать, но колени его не слушались.
Внизу -- в доме и снаружи -- топали тяжелые башмаки.
Дом будто наполнился людьми.
По плитам тащили какой-то предмет.
Песня женщины оборвалась.
Что-то загромыхало по камням -- как будто через весь двор швырнули корыто, потом поднялся галдеж, закончившийся криком боли.
-- Дом окружен, -- сказал Уинстон.
-- Дом окружен, -- сказал голос.
Он услышал, как лязгнули зубы у Джулии.
-- Кажется, мы можем попрощаться, -- сказала она.
-- Можете попрощаться, -- сказал голос.
Тут вмешался другой голос -- высокий, интеллигентный, показавшийся Уинстону знакомым:
-- И раз уж мы коснулись этой темы:
"Вот зажгу я пару свеч -- ты в постельку можешь лечь, вот возьму я острый меч -- и головка твоя с плеч".
Позади Уинстона что-то со звоном посыпалось на кровать.
В окно просунули лестницу, и конец ее торчал в раме.
Кто-то лез к окну.
На лестнице в доме послышался топот многих ног.
Комнату наполнили крепкие мужчины в черной форме, в кованых башмаках и с дубинками наготове.
Уинстон больше не дрожал.
Даже глаза у него почти остановились.
Одно было важно: не шевелиться, не шевелиться, чтобы у них не было повода бить!
Задумчиво покачивая в двух пальцах дубинку, перед ним остановился человек с тяжелой челюстью боксера и щелью вместо рта.
Уинстон встретился с ним взглядом.
Ощущение наготы оттого, что ты стоишь, сцепив руки на затылке, а лицо и тело не защищены, было почти непереносимым.
Человек высунул кончик белого языка, облизнул то место, где полагалось быть губам, и прошел дальше.
Опять раздался треск.
Кто-то взял со стола стеклянное пресс-папье и вдребезги разбил о камин.
По половику прокатился осколок коралла -- крохотная розовая морщинка, как кусочек карамели с торта.
Какой маленький, подумал Уинстон, какой же он был маленький!
Сзади послышался удар по чему-то мягкому, кто-то охнул; Уинстона с силой пнули в лодыжку, чуть не сбив с ног.
Один из полицейских ударил Джулию в солнечное сплетение, и она сложилась пополам.
Она корчилась на полу и не могла вздохнуть.
Уинстон не осмеливался повернуть голову на миллиметр, но ее бескровное лицо с разинутым ртом очутилось в поле его зрения.
Несмотря на ужас, он словно чувствовал ее боль в своем теле -- смертельную боль, и все же не такую невыносимую, как удушье.
Он знал, что это такое: боль ужасная, мучительная, никак не отступающая -- но терпеть ее еще не надо, потому что все заполнено одним: воздуху!