Потом двое подхватили ее за колени и за плечи и вынесли из комнаты, как мешок.
Перед Уинстоном мелькнуло ее лицо, запрокинувшееся, искаженное, желтое, с закрытыми глазами и пятнами румян на щеках; он видел ее в последний раз.
Он застыл на месте.
Пока что его не били.
В голове замелькали мыслн, совсем ненужные.
Взяли или нет мистера Чаррингтона?
Что они сделали с женщиной во дворе?
Он заметил, что ему очень хочется по малой нужде, и это его слегка удивило: он был в уборной всего два-три часа назад.
Заметил, что часы на камине показывают девять, то есть 21.
Но на дворе было совсем светло.
Разве в августе не темнеет к двадцати одному часу?
А может быть, они с Джулией все-таки перепутали время -- проспали полсуток, и было тогда не 20.30, как они думали, а уже 8.30 утра?
Но развивать эту мысль не стал.
Она его не занимала.
В коридоре послышались еще чьи-то шаги, более легкие.
В комнату вошел мистер Чаррингтон.
Люди в черном сразу притихли.
И сам мистер Чаррингтон как-то изменился.
Взгляд его упал на осколки пресс-папье.
-- Подберите стекло, -- резко сказал он.
Один человек послушно нагнулся.
Простонародный лондонский выговор у хозяина исчез; Уинстон вдруг сообразил, что это его голос только что звучал в телекране.
Мистер Чаррингтон по-прежнему был в старом бархатном пиджаке, но его волосы, почти совсем седые, стали черными.
И очков на нем не было.
Он кинул на Уинстона острый взгляд, как бы опознавая его, и больше им не интересовался.
Он был похож на себя прежнего, но это был другой человек.
Он выпрямился, как будто стал крупнее.
В лице произошли только мелкие изменения -- но при этом оно преобразилось совершенно.
Черные брови казались не такими кустистыми, морщины исчезли, изменился и очерк лица; даже нос стал короче.
Это было лицо настороженного хладнокровного человека лет тридцати пяти.
Уинстон подумал, что впервые в жизни видит перед собой с полной определенностью сотрудника полиции мыслей.
* ТРЕТЬЯ *
I
Уинстон не знал, где он.
Вероятно, его привезли в министерство любви, но удостовериться в этом не было никакой возможности.
Он находился в камере без окон, с высоким потолком и белыми, сияющими кафельными стенами.
Скрытые лампы заливали ее холодным светом, и слышалось ровное тихое гудение -- он решил, что это вентиляция.
Вдоль всех стен, с промежутком только в двери, тянулась то ли скамья, то ли полка, как раз такой ширины, чтобы сесть, а в дальнем конце, напротив двери, стояло ведро без стульчака.
На каждой стене было по телекрану -- четыре штуки.
Он чувствовал тупую боль в животе.
Заболело еще тогда, когда Уинстона запихнули в фургон и повезли.
Ему хотелось есть -- голод был сосущий, нездоровый.
Он не ел, наверное, сутки, а то и полтора суток.
Он так и не понял, и скорее всего не поймет, когда же его арестовали, вечером или утром.
После ареста ему не давали есть.
Как можно тише он сел на узкую скамью и сложил руки на колене.
Он уже научился сидеть тихо.
Если делаешь неожиданное движение, на тебя кричит телекран.
А голод донимал все злее.
Больше всего ему хотелось хлеба.