Он не мог припомнить, было это до или после его первой встречи с О'Брайеном; и когда именно узнал в том голосе голос О'Брайена -- тоже не мог припомнить.
Так или иначе, голос был опознан.
Говорил с ним во тьме О'Брайен.
Уинстон до сих пор не уяснил себе -- даже после того, как они переглянулись, не смог уяснить, -- друг О'Брайен или враг.
Да и не так уж это, казалось, важно.
Между ними протянулась ниточка понимания, а это важнее дружеских чувств или соучастия.
"Мы встретимся там, где нет темноты", -- сказал О'Брайен.
Что это значит, Уинстон не понимал, но чувствовал, что каким-то образом это сбудется.
Голос в телекране прервался.
Душную комнату наполнил звонкий, красивый звук фанфар.
Скрипучий голос продолжал:
"Внимание!
Внимание!
Только что поступила сводка-молния с Малабарского фронта.
Наши войска в Южной Индии одержали решаюшую победу.
Мне поручено заявить, что в результате этой битвы конец войны может стать делом обозримого будущего.
Слушайте сводку".
Жди неприятности, подумал Уинстон.
И точно: вслед за кровавым описанием разгрома евразийской армии с умопомрачительными цифрами убитых и взятых в плен последовало объявление о том, что с будущей недели норма отпуска шоколада сокращается с тридцати граммов до двадцати.
Уинстон опять рыгнул.
Джин уже выветрился, оставив после себя ощущение упадка.
Телекран, то ли празднуя победу, то ли чтобы отвлечь от мыслей об отнятом шоколаде, громыхнул:
"Тебе, Океания".
Полагалось встать по стойке смирно.
Но здесь он был невидим.
"Тебе, Океания" сменялась легкой музыкой.
Держась к телекрану спиной, Уинстон подошел к окну.
День был все так же холоден и ясен.
Где-то вдалеке с глухим раскатистым грохотом разорвалась ракета.
Теперь их падало на Лондон по двадцать-тридцать штук в неделю.
Внизу на улице ветер трепал рваный плакат, на нем мелькало слово АНГСОЦ.
Ангсоц.
Священные устои ангсоца.
Новояз, двоемыслие, зыбкость прошлого.
У него возникло такое чувство, как будто он бредет по лесу на океанском дне, заблудился в мире чудищ и сам он -- чудище.
Он был один.
Прошлое умерло, будущее нельзя вообразить.
Есть ли какая-нибудь уверенность, что хоть один человек из живых -- на его стороне?
И как узнать, что владычество партии не будет вечным?
И ответом встали перед его глазами три лозунга на белом фасаде министерства правды:
ВОИНА -- ЭТО МИР СВОБОДА -- ЭТО РАБСТВО НЕЗНАНИЕ -- СИЛА
Он вынул из кармана двадцатипятицентовую монету.
И здесь мелкими четкими буквами те же лозунги, а на оборотной стороне -- голова Старшего Брата.
Даже с монеты преследовал тебя его взгляд.
На монетах, на марках, на книжных обложках, на знаменах, плакатах, на сигаретных пачках -- повсюду.
Всюду тебя преследуют эти глаза и обволакивает голос.
Во сне и наяву, на работе и за едой, на улице и дома, в ванной, в постели -- нет спасения.
Нет ничего твоего, кроме нескольких кубических сантиметров в черепе.
Солнце ушло, погасив тысячи окон на фасаде министерства, и теперь они глядели угрюмо, как крепостные бойницы.
Сердце у него сжалось при виде исполинской пирамиды.