-- Мыслепреступление! -- сказал Парсонс, чуть не плача.
В голосе его слышалось и глубокое раскаяние и смешанный с изумлением ужас: неужели это слово относится к нему?
Он стал напротив Уинстона и страстно, умоляюще начал:
-- Ведь меня не расстреляют, скажите, Смит?
У нас же не расстреливают, если ты ничего не сделал... только за мысли, а мыслям ведь не прикажешь.
Я знаю, там разберутся, выслушают.
В это я твердо верю.
Там же знают, как я старался. Вы-то знаете, что я за человек.
Неплохой по-своему.
Ума, конечно, небольшого, но увлеченный.
Сил для партии не жалел, правда ведь?
Как думаете, пятью годами отделаюсь?
Ну, пускай десятью.
Такой, как я, может принести пользу в лагере.
За то, что один раз споткнулся, ведь не расстреляют?
-- Вы виноваты? -- спросил Уинстон.
-- Конечно, виноват! -- вскричал Парсонс, подобострастно взглянув на телекран. -- Неужели же партия арестует невиноватого, как, по-вашему? -- Его лягушачье лицо стало чуть спокойней, и на нем даже появилось ханжеское выражение. -- Мыслепреступление -- это жуткая штука, Смит, -- нравоучительно произнес он. -- Коварная.
Нападает так, что не заметишь.
Знаете, как на меня напало?
Во сне.
Верно вам говорю.
Работал вовсю, вносил свою лепту -- и даже не знал, что в голове у меня есть какая-то дрянь.
А потом стал во сне разговаривать.
Знаете, что от меня услышали?
Он понизил голос, как человек, вынужденный по медицинским соображениям произнести непристойность:
-- Долой Старшего Брата!
Вот что я говорил.
И кажется, много раз.
Между нами, я рад, что меня забрали, пока это дальше не зашло.
Знаете, что я скажу, когда меня поставят перед трибуналом?
Я скажу: "Спасибо вам. Спасибо, что спасли меня вовремя".
-- Кто о вас сообщил? -- спросил Уинстон.
-- Дочурка, -- со скорбной гордостью ответил Парсонс. -- Подслушивала в замочную скважину.
Услышала, что я говорю, и на другой же день -- шасть к патрулям.
Недурно для семилетней пигалицы, а?
Я на нее не в обиде.
Наоборот, горжусь.
Это показывает, что я воспитал ее в правильном духе.
Он несколько раз судорожно присел, с тоской поглядывая на ведро для экскрементов.
И вдруг сдернул шорты.
-- Прошу прощения, старина.
Не могу больше.
Это от волнения.
Он плюхнулся пышными ягодицами на ведро.
Уинстон закрыл лицо ладонями.
-- Смит! -- рявкнул телекран. -- Шестьдесят -- семьдесят девять, Смит У.!
Откройте лицо.
В камере лицо не закрывать!
Уинстон опустил руки.
Парсонс обильно и шумно опростался в ведро.