Дверь открылась.
Легким движением руки офицер показал на человека-черепа.
-- В комнату сто один, -- распорядился он.
Рядом с Уинстоном послышался шумный вздох и возня.
Арестант упал на колени, умоляюще сложив ладони перед грудью.
-- Товарищ!
Офицер! -- заголосил он. -- Не отправляйте меня туда!
Разве я не все вам рассказал?
Что еще вы хотите узнать?
Я во всем признаюсь, что вам надо, во всем!
Только скажите, в чем, и я сразу признаюсь.
Напишите -- я подпишу... что угодно!
Только не в комнату сто один!
-- В комнату сто один, -- сказал офицер.
Лицо арестанта, и без того бледное, окрасилось в такой цвет, который Уинстону до сих пор представлялся невозможным.
Оно приобрело отчетливый зеленый оттенок.
-- Делайте со мной что угодно! -- вопил он. -- Вы неделями морили меня голодом.
Доведите дело до конца, дайте умереть.
Расстреляйте меня.
Повесьте.
Посадите на двадцать пять лет.
Кого еще я должен выдать?
Только назовите, я скажу все, что вам надо.
Мне все равно, кто он и что вы с ним сделаете.
У меня жена и трое детей.
Старшему шести не исполнилось.
Заберите их всех, перережьте им глотки у меня на глазах -- я буду стоять и смотреть.
Только не в комнату сто один!
-- В комнату сто один, -- сказал офицер.
Безумным взглядом человек окинул остальных арестантов, словно задумав подсунуть вместо себя другую жертву.
Глаза его остановились на разбитом лица без подбородка.
Он вскинул исхудалую руку.
-- Вам не меня, а вот кого надо взять! -- крикнул он. -- Вы не слышали, что он говорил, когда ему разбили лицо.
Я все вам перескажу слово в слово, разрешите. Это он против партии, а не я. -- К нему шагнули надзиратели.
Его голос взвился до визга. -- Вы его не слышали!
Телекран не сработал. Вот кто вам нужен.
Его берите, не меня!
Два дюжих надзирателя нагнулись, чтобы взять его под руки.
Но в эту секунду он бросился на пол и вцепился в железную ножку скамьи.
Он завыл, как животное, без слов.
Надзиратели схватили его, хотели оторвать от ножки, но он цеплялся за нее с поразительной силой.
Они пытались оторвать его секунд двадцать.
Арестованные сидели тихо, сложив руки на коленях, и глядели прямо перед собой.
Вой смолк; сил у человека осталось только на то, чтобы цепляться.
Потом раздался совсем другой крик.
Ударом башмака надзиратель сломал ему пальцы.
Потом вдвоем они подняли его на ноги.
-- В комнату сто один, -- сказал офицер.
Арестованного вывели: он больше не противился и шел еле-еле, повесив голову и поддерживая изувеченную руку.
Прошло много времени.