И еще я нашел письмо от, как мне кажется, другого юного кретина того же сорта!
Он протянул письмо Пуаро, и тот прочел вслух:
«Моя обожаемая Арлена!
Господи, какая на меня нашла тоска!
Ехать в Китай и знать, что, может быть, пройдут годы, прежде чем мы снова встретимся!
Я не подозревал, что можно любить женщину так, как я люблю тебя!
Спасибо за чек.
Судебного преследования не будет, но я висел на волоске!.. Но что поделать? Мне были нужны деньги, много денег… и нужны они мне были для тебя, любовь моя!
Сможешь ли ты меня простить?
Я бы хотел вдеть бриллианты в твои уши, в твои мной обожаемые прелестные ушки и обвить твою шею прекрасными жемчужинами.
Вернее, так как говорят, что в мире больше нет хорошего жемчуга, подарить тебе какой-нибудь сказочный изумруд… Да, изумруд! Зеленый, холодный, сверкающий тайным огнем… Я умоляю тебя не забывать меня, и я знаю, что ты меня не забудешь.
Ты моя навеки!
До свидания! До свидания! До свидания!
Дж.Н.»
— Интересно будет узнать, — сказал инспектор Колгейт, — действительно ли Дж.Н. уехал в Китай, потому что, если нет, может быть, он как раз и есть тот, кого мы ищем.
Он до безумия влюблен в эту женщину, она для него идеал, и вдруг, в один прекрасный день он понимает, что она смеялась над ним!
Не тот ли это молодчик, о котором нам говорила мисс Брустер?
Да, у меня четкое впечатление, что это письмо окажется нам полезным.
— Это наверняка важное письмо, — отозвался Пуаро.
— Очень важное.
Он опять окинул комнату взглядом, задерживаясь по очереди на флаконах туалетного столика, на открытом шкафу и на тряпичной кукле Пьеро, нахально развалившейся на кровати.
Затем они прошли в номер Маршалла, который не сообщался с номером его жены. Здесь выходящие в ту же сторону окна были поменьше и без балкона.
В простенке между ними висело зеркало в позолоченной раме.
У правого окна в углу стоял стол с набором щеток для волос с ручками из слоновой кости, платяной щеткой и лосьоном для волос.
У второго окна находился письменный стол.
Рядом с открытой пишущей машинкой лежали аккуратные стопки бумаг.
Колгейт быстро просмотрел их и сказал:
— Здесь нет ничего интересного.
Вот письмо, о котором он говорил нам.
Оно датировано 24-м числом, значит, вчерашним.
А вот конверт с сегодняшним штемпелем Лезеркомба.
Все это кажется мне вполне нормальным.
Прочтя его, мы увидим, мог ли он приготовить ответ заранее…
— Мы ненадолго оставим вас за этим интересным занятием, — решил Уэстон, — заглянем в другие номера.
Я закрыл доступ в коридор, но эта мера не пользуется большой популярностью. Клиенты начинают протестовать…
Полковник и Пуаро вошли в номер Линды.
Ее окна, выходящие на восток, находились над скалами, спускающимися в море.
— Я думаю, что ничего особенного мы здесь не найдем, — сказал Уэстон, — но если Маршаллу понадобилось что-то спрятать, не исключено, что он сделал это в комнате своей дочери.
Речь идет не об оружии, от которого надо было бы избавиться…
Пока Уэстон быстро обыскивал номер, Пуаро принялся осматривать камин.
Недавно в нем что-то сожгли.
Пуаро опустился на колени и выложил свои находки на лист бумаги.
В камине он обнаружил довольно большой кусок оплавленного свечного воска неправильной формы, обрезки бумаги и картона, не тронутые огнем и похожие на листки, вырванные из календаря — на одном из них стояла цифра 5, а на другом можно было прочесть слова «…благородные дела», — обыкновенную булавку и нечто, походившее на обугленные волосы.
Пуаро долго смотрел на эти предметы.
— «Верши благородные дела, а не только думай о них», — прошептал он.
— Значит, вот оно что! Что ж, может быть.
Но какой вывод можно сделать об этом необыкновенном ассортименте?
— C'tst fantasxigue![6]
Он взял в руки булавку и внимательно осмотрел ее. Его глаза стали зелеными и заблестели.
— Pocu l'emoue de dieu![7] — тихо сказал он.