- Гнев божий изгнал евреев от отечества, но трудолюбие открыло им единственный путь к власти и могуществу, и на этом одном пути им не поставили преград.
Почитай древнюю историю израильского народа и скажи: разве те люди, через которых Иегова творил такие чудеса среди народов, были торгаши и ростовщики? Знай же, гордый рыцарь, что среди нас немало есть знатных имен, по сравнению с которыми ваши хваленые дворянские фамилии - все равно что тыква перед кедром. У нас есть семья, родословное древо которых восходит к тем временам, когда в громе и молнии являлось божество, окруженное херувимами... Эти семьи получали свой высокий сан не от земных владык, а от Голоса, повелевавшего их предкам приблизиться к богу и властвовать над остальными. Таковы были князья из дома Иакова!
Щеки Ревекки загорелись румянцем, пока она говорила о древней славе своего племени, но снова побледнели, когда она добавила со вздохом:
- Да, таковы были князья иудейские, ныне исчезнувшие. Слава их попрана, как скошенная трава, и смешана с дорожной грязью.
Но есть еще потомки великого рода, есть и такие, что не посрамят своего высокого происхождения, и в числе их будет дочь Исаака, сына Адоникама.
Прощай! Я не завидую почестям, добытым ценою крови человеческой, не завидую твоему варварскому роду северных язычников, не завидую и вере твоей, которая у тебя на языке, но которой нет ни в твоем сердце, ни в поступках.
- Я околдован, клянусь небесами! - сказал Буагильбер.
- Мне начинает казаться, что выживший из ума скелет был прав, я не в силах расстаться с тобой, точно меня удерживает какая-то сверхъестественная сила. Прекрасное создание! - продолжал он, подходя к ней ближе, но с великим почтением. - Так молода, так хороша, так бесстрашна перед лицом смерти! И обречена умереть в позоре и в мучениях.
Кто может не плакать над тобой? Двадцать лет слезы не наполняли мои глаза, а теперь я плачу, глядя на тебя.
Но этому суждено свершиться, ничто не спасет тебя.
Мы с тобой оба - слепые орудия судьбы, неудержимо влекущие нас по предназначенному пути, как два корабля, которые несутся по бурным волнам, а бешеный ветер сталкивает их между собой на общую погибель.
Прости меня, и расстанемся как друзья.
Тщетно старался я поколебать твою решимость, но и сам остаюсь тверд и непреклонен, как сама несокрушимая судьба.
- Люди нередко сваливают на судьбу последствия своих собственных буйных страстей, - сказала Ревекка.
- Но я прощаю тебя, Буагильбер, тебя, виновника моей безвременной смерти.
У тебя сильная душа; иногда в ней вспыхивают благородные и великие порывы. Но она - как запущенный сад, принадлежащий нерадивому хозяину: сорные травы разрослись в ней и заглушили здоровые ростки.
- Да, Ревекка, - сказал храмовник, - я именно таков, как ты говоришь: неукротимый, своевольный и гордый тем, что среди толпы пустоголовых глупцов и ловких ханжей я сохранил силу духа, возвышающую меня над ними.
Я с юности приучался к воинским подвигам, стремился к высоким целям и преследовал их упорно и непоколебимо.
Таким я и останусь: гордым, непреклонным, неизменным. Мир увидит это, я покажу ему себя; но ты прощаешь меня, Ревекка?
- Так искренне, как только может жертва простить своему палачу.
- Прощай, - сказал храмовник и вышел из комнаты.
Прецептор Альберт Мальвуазен с нетерпением ожидал в соседнем зале возвращения Буагильбера.
- Как ты замешкался! - сказал Альберт.
- Я был вне себя от беспокойства.
Что, если бы гроссмейстер или Конрад, его шпион, вздумали зайти сюда?
Дорого бы я поплатился за свое снисхождение!.. Но что с тобою, брат? Ты еле держишься на ногах, и лицо твое мрачно, как ночь.
Здоров ли ты, Буагильбер?
- Здоров, - отвечал храмовник, - здоров, как несчастный, который знает, что через час его казнят. Да нет, впрочем, - вдвое хуже, потому что иные из приговоренных к смерти расстаются с жизнью, как с изношенной одеждой.
Клянусь небесами, Мальвуазен, эта девушка превратила меня в тряпку!
Я почти решился идти к гроссмейстеру, бросить ему в лицо отречение от ордена и отказаться от жестокости, которую навязал мне этот тиран.
- Ты с ума сошел! - сказал Мальвуазен. - Таким поступком ты погубишь себя, но не спасешь еврейку, которая, по всему видно, так дорога тебе.
Бомануар выберет вместо тебя кого-нибудь другого на защиту ордена, и осужденная все равно погибнет.
- Вздор! Я сам выступлю на ее защиту, - ответил храмовник надменно, - и тебе, Мальвуазен, я думаю, известно, что во всем ордене не найдется бойца, способного выдержать удар моего копья.
- Эх, - сказал лукавый советчик, - ты совсем упускаешь из виду, что тебе не дадут ни случая, ни возможности выполнить твой безумный план.
Попробуй пойти к Луке Бомануару, объяви ему о своем отречении от клятвы послушания и посмотри, долго ли после этого деспотичный старик оставит тебя на свободе.
Ты едва успеешь произнести эти слова, как очутишься на сто футов под землей, в темнице тюремной башни прецептории, где будешь ждать суда, - а судить тебя будут, как подлого отступника и малодушного рыцаря. Если же решат, что все-таки ты околдован, тебя закуют в цепи, отвезут в какой-нибудь отдаленный монастырь, запрут в уединенную келью, и ты будешь валяться там на соломе, в темноте, одуревший от заклинаний и насквозь промокший от святой воды, которой будут тебя усердно поливать, чтобы изгнать из тебя беса.
Нет, ты должен явиться на ристалище, Бриан, иначе ты погиб!
- Я вырвусь отсюда и убегу! - сказал Буагильбер. - Убегу в какую-нибудь дальнюю страну, куда еще не проникли человеческая глупость и изуверство.
По крайней мере ни одна капля крови этой прекрасной девушки не прольется при моем участии.
- Тебе не удастся бежать, - сказал Мальвуазен. - Твои безумства возбудили подозрения, и тебя не выпустят из стен прецептории.
Пойди попытайся. Подойди к воротам, прикажи спустить подъемный мост, и ты увидишь, исполнят ли твое приказание. Ты удивлен, обижен? Но для тебя же лучше, что это так.
Твое бегство ни к чему не приведет. Твой герб будет перевернут, ты обесславишь своих предков и сам будешь изгнан из ордена. Подумай хорошенько: куда деваться от стыда твоим товарищам, когда Бриана де Буагильбера, лучшего бойца в рядах храмовников, публично провозгласят предателем и собравшиеся освищут твое имя?
Каково будет горе французского двора!
С какой радостью надменный Ричард узнает, что тот самый рыцарь, который доставил ему немало хлопот в Палестине и едва не омрачил его всесветную славу, сам потерял честь и доброе имя из-за еврейки и все-таки не смог спасти ее, даже ценой такой великой жертвы.
- Мальвуазен, - сказал рыцарь, - благодарю тебя. Ты затронул ту струну, которая сильнее всего волнует мою душу. Будь что будет, но слово "изменник" никогда не станет рядом с именем Буагильбера.
Дай бог, чтобы сам Ричард или один из его хваленых любимчиков выехал против меня на ристалище.
Но нет, там будет пусто - никто не захочет рискнуть жизнью за неповинную, одинокую...
- Тем лучше для тебя, если дело этим кончится, - сказал прецептор. - Если ее защитник не явится, не ты будешь повинен в смерти злосчастной девицы, а гроссмейстер, приговоривший ее к казни. На нем и будет лежать ответственность за это дело, и он его поставит себе не в вину, а в заслугу, достойную всяких похвал.
- Это правда, - сказал Буагильбер, - если не будет у нее защитника, я буду лишь частью пышного зрелища, то есть появлюсь на ристалище верхом на коне в полном вооружении, но не приму никакого участия в том, что последует дальше.
- Разумеется! - подхватил Мальвуазен. - Не больше, чем статуя Георгия Победоносца в церковной процессии.