До сих пор вы меня знали под именем Черного Рыцаря Висячего Замка. Знайте же, что я Ричард Плантагенет.
- Ричард Анжуйский! - воскликнул Седрик, отступив в величайшем изумлении.
- Нет, благородный Седрик, я Ричард, король английский. Заветное мое желание заключается в том, чтобы все сыны Англии жили между собою в мире и согласии... Что же, почтенный тан, ты и не думаешь преклонить колено пред твоим государем?
- Перед норманской кровью оно никогда не преклонялось, - сказал Седрик.
- Тогда воздержись от присяги, - сказал король, - пока не убедишься, что я одинаково покровительствую и норманнам и саксам.
- Государь, - отвечал Седрик, - я всегда отдавал справедливость твоей храбрости и достоинствам. Знаю также, на чем основаны твои права на корону: ты потомок Матильды, а она была племянницей Эдгара Атлинга и дочерью шотландского короля Малькольма.
Но Матильда, хоть и королевской саксонской крови, не была наследницей престола.
- Я не буду спорить с тобой о моих правах, благородный тан, - сказал Ричард спокойно, - но попрошу тебя оглянуться вокруг и сказать, кого же ты теперь можешь выставить мне соперником.
- И ты явился сюда только затем, чтобы сказать мне об этом? - сказал Седрик. - Пришел укорять меня в гибели моего племени, когда еще не засыпана могила последнего отпрыска саксонских королей! - При этих словах лицо его омрачилось гневом. - Это смелый и опрометчивый шаг!
- Нисколько, клянусь святым крестом! - возразил король. - Я поступил так в полной уверенности, что один храбрый человек может положиться на другого, ничего не опасаясь.
- Ты хорошо сказал, государь, и я признаю, что ты король Англии и будешь им впредь, невзирая на мое слабое сопротивление. Не смею прибегнуть к тому средству, которое могло бы этому помешать, хоть ты и ввел меня в сильное искушение.
- А теперь вернемся к моей просьбе, - сказал король, - и я ее выскажу так же прямо и откровенно, как ты отказался признать во мне законного короля.
Итак, на основании данного тобою слова и под страхом обвинения в вероломстве и клятвопреступлении прошу, чтобы ты простил доброго рыцаря Уилфреда Айвенго и снова даровал ему свою родительскую любовь.
Согласись, что в этом примирении и я лично заинтересован, так как оно касается счастья моего друга и должно прекратить распри среди моих верных подданных.
- Это Уилфред? - спросил Седрик, указывая на сына.
- Отец, отец! - воскликнул Айвенго, бросаясь к его ногам. - Даруй мне твое прощение!
- Дарую, сын мой, - сказал Седрик, поднимая его с пола.
- Потомок Херварда знает, как держать свое слово, даже если оно дано норманну.
Но ты должен носить одежду наших предков - чтобы не было в моем доме куцых плащей, пестрых шапок и перьев!
Если хочешь быть сыном Седрика, то и держись как потомок саксонского рода. Ты, я вижу, хочешь что-то сказать, - продолжал он сурово, - и я заранее знаю, о чем будет речь.
Знай, что леди Ровена два года будет ходить в трауре по своему нареченному. Все наши саксонские предки отказались бы от нас, если бы мы вздумали говорить о другом союзе, еще не успев опустить в могилу того, с кем она должна была соединиться, кто и знатностью и родом своим был несравненно достойнее ее руки, нежели ты.
Сам Ательстан сбросил бы с себя гробовые пелены и призрак его предстал бы перед нами, чтобы воспретить такое оскорбление его памяти.
Казалось, будто этими словами Седрик действительно вызвал призрак. Только он успел их произнести, как дверь распахнулась, и на пороге явился Ательстан - в длинном саване, бледный, худой, похожий на выходца с того света.
Его появление произвело на всех потрясающее впечатление.
Седрик попятился к стене, прислонился к ней, словно был не в силах держаться на но- гах, и, широко разинув рот, уставился на своего друга неподвижным взглядом.
Айвенго крестился, произнося молитвы, посаксонски, по-латыни и на нормано-французском наречии. А Ричард вперемежку то читал молитву:
"Benedicite", то ругался по-французски: "Mort de ma vie!" [52]
Между тем в нижнем этаже слышался ужасный шум и раздавались крики:
"Держи их, монахов-предателей!
Упрятать их в подземелье!
Швырнуть их с самой высокой башни!"
- Именем божьим заклинаю тебя, - сказал Седрик, обращаясь к тому, кого он принимал за призрак своего умершего друга, - если ты смертный - говори! Если же ты бесплотный дух - поведай, зачем ты явился к нам и что я могу сделать для упокоения твоей души? Живой или мертвый, благородный Ательстан, откройся Седрику!
- Погоди, - отвечал призрак очень спокойно, - дай сперва перевести дух и отдохнуть немного. Ты спрашиваешь, жив ли я? Вот уж именно чуть жив - как человек, три дня сидевший на хлебе и воде, - три дня, но они мне показались тремя веками. Да, отец Седрик, на хлебе и воде!
Клянусь небесами и всеми святыми, иной пищи у меня не было целых трое суток, и только по воле бога случилось так, что я здесь и могу рассказать об этом.
- Как же так, благородный Ательстан, - сказал Черный Рыцарь, - я сам видел, как вы пали от руки бешеного храмовника в Торкилстоне. Я думал, да и Вамба нам говорил, что вам прорубили череп до самых зубов.
- Вы ошиблись, сэр рыцарь, а Вамба просто соврал, - сказал Ательстан.
- Зубы у меня все целы, и я докажу это сегодня за ужином. Впрочем, за это нечего благодарить храмовника: просто меч перевернулся в его руке и удар пришелся плашмя; к тому же я отразил его плицей. Будь у меня на голове стальной шишак, я бы не заметил этого удара и сам так бы хватил Буагильбера, что он бы не сбежал.
А тут я упал, правда оглушенный, но невредимый.
В этой драке на меня навалились убитые и раненые норманны и иомены, а я так и не пришел в сознание до тех пор, пока не очнулся в гробу, по счастью не заколоченном; гроб стоял перед алтарем в монастырской церкви святого Эдмунда.
Я несколько раз чихал, стонал, наконец пришел в себя и собрался было встать, как на шум прибежали сильно испуганные пономарь с аббатом. Они, конечно, очень удивились, но совсем не обрадовались, когда увидели живым того человека, наследством которого собрались поживиться.
Я попросил у них вина. Вина-то они дали, но, должно быть" подсыпали в него снотворного, потому что я заснул крепче прежнего и проспал очень долго.
Когда же я проснулся, то оказалось, что руки у меня связаны, а ноги стянуты так крепко, что до сих пор, как вспомню, щиколотки ноют. В помещении было совсем темно, видимо, это была подземная темница проклятого монастыря, а судя по затхлому, смрадному запаху, ею пользовались как покойницкой.
Я никак не мог сообразить, что же это со мной происходит, но тут заскрипела дверь и вошли два негодяя монаха.
Они принялись меня уверять, что я попал в чистилище, только я сразу узнал по голосу и одышке отца настоятеля. Святые угодники! Совсем по-другому заговорил, и тон совсем не тот, каким он, бывало, просил меня отрезать ему еще ломоть говядины! Проклятый пес! Ведь пировал у меня с первого дня рождества до крещения.
- Погодите, благородный Ательстан, - сказал король, - переведите дух и рассказывайте спокойней. Будь я проклят! Но ваш рассказ стоит того, чтобы его послушать как роман.
- Ну, - сказал Ательстан, - клянусь бромхольским крестом, нет ничего похожего на роман! Краюха ячменного хлеба да кувшин воды - вот все, что они давали мне, скаредные прохвосты; мой отец и я обогатили их, раньше их доходов только всего и было, что копченое сало да мерка зерна, которые они вымогали у рабов и крепостных за свои молитвы, - гнездо гнусных, неблагодарных гадюк! Ячменный хлеб и вода из канавы такому благодетелю!
Ну, погодите, я их выкурю из гнезда, пусть даже отлучают меня от церкви!
- Именем пресвятой девы, благородный Ательстан, - сказал Седрик, хватая его за руку, - скажи, как же ты избавился от неминуемой опасности? Смягчились ли их сердца?
- Их сердца смягчились! - воскликнул Ательстан. - Ну нет, скорее скалы растают от солнца.
Я бы и до сих пор оставался там, если бы не поднялась суматоха из-за моих поминок: они, как рой пчел из улья, прилетели сюда обжираться, а уж им-то хорошо было известно, как и где я заживо похоронен.