Я сам слышал, как они пели погребальные псалмы, но мне и в голову не приходило, что это они пекутся о моей душе, а тем временем морят голодом мое тело.
В конце концов они ушли, а я долго ждал, что мне дадут чего-нибудь поесть. И не диво: хромой пономарь слишком усердно занялся собственным угощением, чтобы подумать обо мне.
Наконец он явился и едва сполз по ступеням, так его качало, да и несло же от него вином и пряностями!
Должно быть, хорошая еда расположила его к милосердию, потому что он принес мне кусок пирога и флягу вина.
Я поел, выпил и подкрепился. На мое счастье, пономарь был так пьян, что не мог исправно исполнять обязанности тюремщика. Уходя, он повернул ключ, но дверь не захлопнул, так что она приоткрылась.
От света, сытной еды и вина в голове у меня прояснилось.
Железная скоба, к которой были прикреплены мои цепи, совсем перержавела, чего не подозревали ни я, ни этот подлец аббат.
У них в проклятом подвале такая сырость, что и железо не может долго выдержать.
- Вы бы отдохнули, благородный Ательстан, - сказал Ричард, - вам следует чем-нибудь подкрепиться, прежде чем закончить рассказ об этих страшных событиях.
- Подкрепиться? - молвил Ательстан.
- Я сегодня уже раз пять поел, а впрочем, не худо бы отведать вот этой сочной ветчины. Прошу вас, любезный сэр, выпить со мной кружку вина.
Гости, все еще не опомнившиеся от удивления, выпили за здоровье воскресшего хозяина дома, и он продолжал свой рассказ. Теперь слушателей у него было гораздо больше. Леди Эдит, сделав все нужные распоряжения, последовала за своим восставшим из гроба сыном. Вслед за ней набралось столько любопытных, сколько могла вместить тесная комната; остальные же столпились в дверях и на лестнице. Они подхватывали на лету то, что успевали услышать из рассказа Ательстана, и передавали дальше. Переходя из уст в уста, история окончательно искажалась и доходила до ушей толпы, собравшейся на дворе замка, в неузнаваемом виде.
Между тем Ательстан продолжал рассказ о своем освобождении:
- Кое-как вывернув железную скобу, я с трудом вылез из подвала, потому что цепи были тяжелые, а я совсем ослабел от такого поста. Долго я бродил наугад, но веселенькая песенка привела меня в то помещение, где почтенный пономарь служил молебен черту с какимто здоровенным монахом в сером балахоне с капюшоном - больше похожим на вора, чем на духовную особу.
Я появился внезапно, в могильном саване, под звон цепей - сущий выходец с того света.
Оба остолбенели, но когда я кулаком сшиб с ног пономаря, его собутыльник замахнулся на меня тяжелой дубиной.
- Бьюсь об заклад, что это был наш отшельник! - сказал Ричард Уилфреду Айвенго.
- А хоть бы сам черт, мне все равно, - сказал Ательстан.
- По счастью, он промахнулся, а когда я подступил, чтобы сцепиться с ним, он бросился бежать.
В связке ключей, что висели у пономаря на поясе, я нашел один, которым отомкнул кандалы и так освободился от цепей. Думал было той же связкой вышибить мозги у этого мерзавца, да вспомнил, что он усладил мою неволю куском пирога и флягой вина, и пожалел. Дал я ему несколько хороших пинков и оставил валяться на полу; потом, захватив кусок жареного мяса и кожаную флягу с вином, которым угощались преподобные отцы, я поспешил в конюшню.
Там, в отдельном стойле, я нашел моего лучшего скакуна, очевидно припрятанного почтеннейшим аббатом для себя, и помчался сюда со всей быстротой, на какую была способна лошадь. Народ в ужасе разбегался, принимая меня за привидение, тем более что я, из опасения быть узнанным, надвинул колпак савана на лицо.
Меня и в собственный замок не впустили бы, если б не подумали, что я помощник фокусника, который потешает народ во дворе замка, что довольно странно, принимая во внимание, что они тут собрались на похороны хозяина... Дворецкий вообразил, что я нарочно так нарядился для участия в представлении, и пропустил меня в замок. Я явился к матушке и наскоро перекусил, а потом отправился искать вас, мой благородный друг.
- И застаешь меня, - сказал Седрик, - готовым немедленно взяться за осуществление наших смелых замыслов, касающихся завоевания чести и свободы.
Говорю тебе: еще ни одна утренняя заря не была так благоприятна для освобождения саксонского племени, как заря завтрашнего дня.
- Пожалуйста, не толкуй мне о том, что кого-то нужно освобождать, - сказал Ательстан. - Спасибо, что хоть сам-то я освободился.
Для меня теперь важнее всего хорошенько наказать подлеца аббата.
Повешу его на самой верхушке конингсбургской башни как есть - в стихаре и в епитрахили, а если его жирное брюхо не пролезет по лестнице, велю втащить его по наружной стене.
- Но, сын мой, - сказала леди Эдит, - подумай о его священном сане!
- Я думаю о своем трехдневном посте, - отвечал Ательстан, - и жажду крови каждого из них.
Фрон де Беф сгорел живьем, а виноват был меньше их, потому что кормил своих пленников вполне сносно, если не считать, что в последний раз в похлебку положили слишком много чесноку.
Сколько раз эти лицемеры и неблагодарные рабы сами напрашивались ко мне на обед, а мне даже не дали пустой похлебки и головки чесноку! Всех казню, клянусь душой Хенгиста!
- Но римский папа, мой благородный друг... - начал Седрик.
- А хоть бы и сам сатана, мой благородный друг, - перебил его Ательстан. - Казню, да и только!
Будь они самые лучшие монахи на земле, мир обойдется и без них.
- Стыдись, благородный Ательстан! - сказал Седрик. - Стоит ли заниматься такими ничтожными людишками, когда перед тобой открыто поприще славы!
Скажи вот этому норманскому принцу, Ричарду Анжуйскому, что хоть у него и львиное сердце, но он не вступит без борьбы на престол Альфреда, пока жив потомок святого Исповедника, имеющий право его оспаривать.
- Как! - воскликнул Ательстан. - Разве это - благородный король Ричард?
- Да, это Ричард Плантагенет, - отвечал Седрик, - и едва ли следует напоминать тебе, что он добровольно приехал сюда в гости, - следовательно, нельзя ни обидеть его, ни задержать в плену. Ты сам хорошо знаешь свои обязанности по отношению к гостям.
- Еще бы мне не знать! - сказал Ательстан. - А также и обязанности верноподданного: от всего сердца свидетельствую ему свою верность и готовность служить.
- Сын мой, - воскликнула леди Эдит, - подумай о твоих королевских правах! - Подумай об английских вольностях, отступник! - сказал Седрик.
- Матушка, и вы, друг мой, оставьте ваши попреки, - сказал Ательстан. - Хлеб, вода и тюрьма - великолепные укротители честолюбия. Я встал из могилы гораздо более разумным человеком, чем сошел в нее.
Добрую половину этих тщеславных глупостей напел мне в уши не кто иной, как тот же вероломный аббат Вольфрам, а вы теперь сами можете судить, что он за советчик.
С тех пор как начались эти планы и переговоры, я только и знал, что спешные поездки, плохое пищеварение, драки да синяки, плен и голодовку. К тому же я знаю, что все это кончится избиением нескольких тысяч невинных людей.
Говорю вам: я хочу быть королем только в своих собственных владениях и нигде больше! И первым делом моего правления будет повесить аббата.
- А как же Ровена? - спросил Седрик. - Надеюсь, ты не намерен ее покинуть?
- Эх, отец Седрик, будь же благоразумен! - сказал Атсльстан.
- Леди Ровена ко мне совсем не расположена. Для нее один мизинец перчатки моего родственника Уилфреда дороже всей моей особы.
Вот она сама тут и может подтвердить справедливость моих слов. Нечего краснеть, Ровена: нет ничего зазорного в том, что ты любишь пригожего и учтивого рыцаря больше, чем деревенского увальня франклина. И смеяться тоже нечего, Ровена, потому что исхудалое лицо и могильный саван вовсе не заслуживают смеха. А коли непременно хочешь смеяться, я найду тебе более подходящую причину. Дай мне руку, или, лучше сказать, ссуди ее мне, так как я прошу ее по дружбе. Ну вот, Уилфред Айвенго, объявляю, что я отказываюсь... Эге, клянусь святым Дунстаном, Уилфред исчез. Неужто у меня от истощения все еще в глазах рябит? Мне казалось, что он сию минуту стоял тут.
Все стали оглядываться в поисках Айвенго, но он исчез.
Наконец выяснилось, что за ним приходил какойто еврей и что после короткого разгово- ра с ним Уилфред позвал Гурта, потребовал свой панцирь и вооружение и уехал из замка.