Герольд сообщил Ревекке эти слова гроссмейстера. Она покорно кивнула головой, сложила руки на груди и подняла глаза к небу, как будто искала там помощи, на которую едва ли могла рассчитывать на земле.
В эту страшную минуту она услышала голос Буагильбера. Он говорил шепотом, но она вздрогнула, и его речь вызвала в ней гораздо большую тревогу, чем слова герольда.
- Ревекка, - сказал храмовник, - ты слышишь меня?
- Мне до тебя нет дела, жестокосердный, - отвечала несчастная девушка.
- Да, но ты понимаешь, что я говорю? - продолжал храмовник. - Я сам пугаюсь звуков своего голоса и не вполне понимаю, где мы находимся и для какой цели очутились здесь.
Эта ограда, ристалище, стул, на котором ты сидишь, эти вязанки хвороста... Я знаю, для чего все это, но не могу себе представить, что это действительность, а не страшное видение. Оно наполняет ум чудовищными образами, но рассудок не допускает их возможности.
- Мой рассудок и все мои чувства, - сказала Ревекка, - убеждают меня, что этот костер предназначен для сожжения моего тела и открывает мне мучительный, но короткий переход в лучший мир.
- Это все призраки, Ревекка, и видения, отвергаемые учением ваших же саддукейских мудрецов.
Слушай, Ревекка, - заговорил Буагильбер с возрастающим одушевлением, - у тебя есть возможность спасти жизнь и свободу, о которой и не помышляют все эти негодяи и ханжи.
Садись скорей ко мне за спину, на моего Замора, благородного коня, еще ни разу не изменившего своему седоку.
Я его выиграл в единоборстве против султана трапезундского. Садись, говорю я, ко мне за спину, и через час мы оставим далеко позади всякую погоню. Тебе откроется новый мир радости, а мне - новое поприще для славы.
Пускай произносят надо мной какие им угодно приговоры - я презираю их! Пускай вычеркивают имя Буагильбера из списка своих монастырских рабов - я смою кровью всякое пятно, каким они дерзнут замарать мой родовой герб!
- Искуситель, - сказала Ревекка, - уйди прочь! Даже и в эту минуту ты не в силах ни на волос поколебать мое решение. Вокруг меня только враги, но тебя я считаю самым страшным из них. Уйди, ради бога!
Альберт Мальвуазен, встревоженный и обеспокоенный их слишком продолжительным разговором, подъехал в эту минуту, чтобы прервать беседу.
- Созналась она в своем преступлении, - спросил он у Буагильбера, - или все еще упорствует в отрицании?
- Именно, упорствует и отрекается, - сказал Буагильбер.
- В таком случае, благородный брат наш, - сказал Мальвуазен, - тебе остается лишь занять твое прежнее место и подождать до истечения срока. Смотри, тени уже начали удлиняться. Пойдем, храбрый Буагильбер, надежда нашего священного ордена и будущий наш владыка.
Произнеся эти слова примирительным тоном, он протянул руку к уздечке его коня, как бы с намерением увести его обратно, на противоположный конец ристалища.
- Лицемерный негодяй! Как ты смеешь налагать руку на мои поводья? - гневно воскликнул Буагильбер, оттолкнув Мальвуазена, и сам поскакал назад, к своему месту.
- Нет, у него еще много страсти, - сказал Мальвуазен вполголоса Конраду Монт-Фитчету, - нужно только направить ее как следует; она, как греческий огонь, сжигает все, до чего ни коснется.
Два часа просидели судьи перед ристалищем, тщетно ожидая появления заступника.
- Да оно и понятно, - говорил отшельник Тук, - потому что она еврейка. Клянусь моим орденом, жалко, право, что такая молодая и красивая девушка погибнет из-за того, что некому за нее подраться.
Будь она хоть десять раз колдунья, да только христианской веры, моя дубинка отзвонила бы полдень на стальном шлеме свирепого храмовника.
Общее мнение склонялось к тому, что никто не вступится за еврейку, да еще обвиняемую в колдовстве, и рыцари, подстрекаемые Мальвуазеном, начали перешептываться, что пора бы объявить залог Ревекки проигранным.
Но в эту минуту на поле показался рыцарь, скакавший во весь опор по направлению к арене...
Сотни голосов закричали:
"Заступник, заступник!" - и, невзирая на суеверный страх перед колдуньей, толпа громкими кликами приветствовала въезд рыцаря в ограду ристалища.
Но, увидев его вблизи, зрители были разочарованы.
Лошадь его, проскакавшая многие мили во весь дух, казалось, падала от усталости, да и сам всадник, так отважно примчавшийся на арену, еле держался в седле от слабости, или от усталости, или от того и другого.
На требование герольда объявить свое имя, звание и цель своего прибытия рыцарь ответил смело и с готовностью:
- Я, добрый рыцарь дворянского рода, приехал оправдать мечом и копьем девицу Ревекку, дочь Исаака из Йорка, доказать, что приговор, против нее произнесенный, несправедлив и лишен основания, объявить сэра Бриана де Буагильбера предателем, убийцей и лжецом, в подтверждение чего готов сразиться с ним на сем ристалище и победить с помощью божьей, заступничеством богоматери и святого Георгия.
- Прежде всего, - сказал Мальвуазен, - приезжий обязан доказать, что он настоящий рыцарь и почетной фамилии.
Наш орден не дозволяет своим защитникам выступать против безымянных людей.
- Мое имя, - сказал рыцарь, открывая забрало своего шлема, - более известно, чем твое, Мальвуазен, да и род мой постарше твоего.
Я Уилфред Айвенго.
- Я сейчас не стану с тобой драться, - сказал храмовник глухим, изменившимся голосом.
- Залечи сперва свои раны, достань лучшего коня, и тогда, быть может, я сочту достойным себя выбить из твоей головы этот дух ребяческого удальства.
- Вот как, надменный храмовник, - сказал Айвенго, - ты уже забыл, что дважды был сражен моим копьем?
Вспомни ристалище в Акре, вспомни турнир в Ашби! Припомни, как ты похвалялся в столовом зале Ротервуда и выложил свою золотую цепь против моего креста с мощами в залог того, что будешь драться с Уилфредом Айвенго ради восстановления твоей потерянной чести.
Клянусь моим крестом и святыней, что хранится в нем, если ты сию же минуту не сразишься со мной, я тебя обесславлю, как труса, при всех дворах Европы и в каждой прецептории твоего ордена!
Буагильбер в нерешительности взглянул на Ревекку, потом с яростью воскликнул, обращаясь к Айвенго:
- Саксонский пес, бери свое копье и готовься к смерти, которую сам на себя накликал!
- Дозволяет ли мне гроссмейстер участвовать в сем поединке? - сказал Айвенго.
- Не могу оспаривать твои права, - сказал гроссмейстер, - только спроси девицу, желает ли она признать тебя своим заступником.
Желал бы и я, чтобы ты был в состоянии, более подходящем для сражения.
Хотя ты всегда был врагом нашего ордена, я все-таки хотел бы обойтись с тобой честно.
- Нет, пусть будет так, как есть, - сказал Айвенго, - ведь это - суд божий, его милости я и поручаю себя... Ревекка, - продолжал он, подъехав к месту, где она сидела, - признаешь ли ты меня своим заступником?
- Признаю, - отвечала она с таким волнением, какого не возбуждал в ней и страх смерти.
- Признаю, что ты защитник, посланный мне провидением.
Однако ж, нет, нет! Твои раны еще не зажили. Не бейся с этим надменным человеком. Зачем же и тебе погибать?