Что ему делать?
Приветствовать Венделера и его дочь, проходя мимо?
Вынуть из петлицы цветок и бросить в ложу?
Поднять голову и кинуть долгий и нежный взгляд на девушку, может быть, свою сестру или невесту?
Колеблясь и не зная, на каком решении остановиться, он вдруг ярко представил себе свое прежнее спокойное существование и службу в банке, и сожаление о прошлом охватило его.
К этому времени он оказался прямо против ложи, и хотя до сих пор сомневался, что ему делать и делать ли что-нибудь вообще, он повернул голову и поднял глаза.
Едва взглянув, он разочарованно вскрикнул и застыл на месте.
Ложа была пуста.
Пока он приближался, мистер Венделер с дочерью тихонько ускользнули прочь.
Кто-то позади него вежливо напомнил, что он загораживает дорогу. Он опять машинально тронулся вперед и покорно подчинился движению толпы, которая вынесла его из театра.
На улице давка ослабела, Френсис остановился, и свежий вечерний воздух быстро привел его в себя.
Он с удивлением заметил, что у него очень болит голова и что он не помнит ни слова из виденных двух актов.
Возбуждение постепенно улеглось, на смену ему явилась непреодолимая сонливость. Он подозвал фиакр и поехал к себе в состоянии крайнего изнеможения, испытывая даже отвращение к жизни.
На следующее утро он вышел с намерением подстеречь мисс Венделер на пути к рынку и в восемь часов увидел, что она вышла на улицу.
Она была просто, даже бедно одета, но ее гордая осанка и гибкая походка скрасили бы самую скромную одежду.
Даже корзинка — так изящно она несла ее — была ей к лицу, словно украшение.
Притаившемуся в дверном проеме Френсису почудилось, будто она все освещает на своем пути, точно солнце, и заставляет отступать прочь все тени, и он в первый раз заметил, что где-то наверху в клетке поет птица.
Он дал девушке пройти мимо, потом, выйдя из двери, окликнул ее.
— Мисс Венделер! — сказал он.
Она обернулась и, узнав его, смертельно побледнела.
— Простите меня, — заговорил он.
— Клянусь, я не хотел испугать вас, да и можно ли пугаться человека, который так горячо желает вам добра.
Поверьте мне, я обращаюсь к вам так по необходимости и не могу поступить иначе.
Нас многое связывает, но я брожу как в потемках.
Мне бы следовало действовать, а у меня связаны руки.
Я не знаю, что и думать, не знаю даже, кто мои друзья и кто — враги.
Она с трудом обрела голос.
— Я не знаю, кто вы, — сказала она.
— Ах нет, мисс Венделер, вы знаете! — возразил Френсис. — Обо мне вам известно больше, чем мне самому.
Именно о себе я жду от вас разъяснении.
Расскажите мне все, что вы знаете, — молил он.
— Расскажите, кто я и кто вы, и почему переплелись наши судьбы.
Хоть немного помогите мне разобраться, мисс Венделер, скажите одно слово, чтобы направить меня, назовите хоть имя моего отца, — и я удовлетворюсь этим и буду благодарен вам.
— Зачем мне пытаться обманывать вас? — промолвила она.
— Я знаю, кто вы, но не смею сказать.
— Тогда скажите хотя бы, что вы простили мою дерзость, и я буду терпеливо ждать.
Если мне нельзя знать правды, я подчинюсь.
Это жестоко, но я могу выдержать и большее, если понадобится.
Только не заставляйте меня мучиться мыслью, что я сделал вас своим врагом.
— Ваш поступок вполне понятен, — сказала она, — вы ни в чем не виноваты передо мной.
Прощайте.
— "Прощайте"? Неужели навсегда? — спросил он.
— Я и сама не знаю, — сказала она, — Если хотите, то — до свидания.
С этими словами она ушла.
Френсис вернулся к себе в ужасном смятении.
В то утро он сделал весьма слабые успехи в геометрии и чаще оказывался у окна, чем сидел за своим импровизированным письменным столом.
Однако за все утро ему не удалось увидеть ничего примечательного около дома с зелеными ставнями, кроме того разве, что мисс Венделер возвратилась и говорила со своим отцом, курившим на веранде трихинопольскую сигару.
Среди дня молодой человек вышел и наспех утолил голод в ближайшем ресторанчике, но любопытство, остававшееся неутоленным, подгоняло его, и он вернулся к дому на улице Лепик.
У садовой стены какой-то верховой, видимо, слуга, водил на поводу оседланную лошадь, а привратник дома, где жил Френсис, покуривал трубку, прислонясь к дверному косяку, и внимательно разглядывал ливрею и скакунов.
— Глядите-ка! — крикнул он молодому человеку. — Прекрасные лошадки! И какая нарядная ливрея!