- В этом же здании, как раз около южного входа, - ответил негр, и Клайд, испытывая величайшее облегчение, поспешил туда.
Он все еще чувствовал себя неловко и странно в туго затянутой форменной куртке и в этой забавной круглой шапочке.
Ему все казалось, что она вот-вот слетит с головы, и он исподтишка то и дело старался поплотнее надвинуть ее.
Вбежав в ярко освещенный магазин, он торопливо сказал:
- Мне надо пару шелковых бостонских подвязок!
- Отлично, сынок, пожалуйста! - елейным тоном сказал галантерейщик, невысокий, румяный человек с блестящей лысиной и в золотых очках.
Наверно, для кого-нибудь в отеле?
Ну вот, это стоит семьдесят пять центов, а вот десять центов для тебя, - сказал он, завертывая покупку и опуская доллар в кассу.
- Я всегда рад услужить мальчикам из отеля: знаю, что вы и в другой раз ко мне придете.
Клайд взял десять центов и пакет. Он не знал, что и думать.
Подвязки стоят семьдесят пять центов - так сказал галантерейщик.
Значит, вернуть нужно только двадцать пять центов сдачи.
Выходит, десять центов остаются ему.
А теперь... может быть, и гость тоже даст ему на чай.
Он побежал назад в отель, к лифту.
Где-то играл струнный оркестр, и чудесные звуки наполняли вестибюль.
Неторопливо проходили люди - такие нарядные, самоуверенные, так непохожие на тех, кого он встречал на улицах и вообще вне стен отеля.
Дверца лифта распахнулась.
Несколько человек вошли в кабину, после всех - Клайд и другой рассыльный, поглядевший на него с любопытством.
На шестом этаже этот мальчик вышел.
На восьмом вышли Клайд и пожилая дама.
Он поспешил к двери номера 882 и постучал.
Дверь приоткрылась; обитатель номера успел уже сменить пижаму на брюки и побриться.
- А, уже! - воскликнул он.
- Да, сэр, - ответил Клайд, протягивая пакет и сдачу.
- Он сказал, подвязки стоят семьдесят пять центов.
- Он просто грабитель! А сдачу все равно возьми себе, - ответил тот, протянул Клайду двадцать пять центов и закрыл дверь.
Мгновение Клайд стоял, как завороженный.
"Тридцать пять центов, - думал он, - тридцать пять центов!
За одно пустячное поручение!
Неужели тут всегда так?
Не может быть!
Это невозможно!"
Ноги его тонули в мягком ковре, а рука сжимала в кармане деньги; в эту минуту он готов был завизжать или громко расхохотаться.
Шутка - тридцать пять центов за такой пустяк!
Один дал ему двадцать пять центов, другой - десять, а ведь он ничего не сделал!
Внизу он поспешно выскочил из кабины. В вестибюле его снова пленили звуки оркестра, а нарядная толпа, сквозь которую он пробирался обратно к скамье рассыльных, привела его в трепет.
Затем его послали отнести три чемодана и два зонтика пожилой супружеской чете, - видимо, фермерам, снявшим номер с гостиной, спальней и ванной на пятом этаже.
По дороге, как заметил Клайд, супруги внимательно разглядывали его, хотя ни слова не сказали.
Как только они вошли в номер, Клайд быстро повернул выключатель около двери, опустил шторы и разместил чемоданы; и тут пожилой и неуклюжий супруг, все время наблюдавший за Клайдом, - весьма солидная личность в бакенбардах, - изрек наконец:
- А вы как будто юноша исполнительный и проворный. Нам попадались и похуже, скажу я вам.
- Я вообще считаю, что отель - не место для мальчика, - прощебетала его любезная супруга, пышная, круглая, как шар, особа, занятая в эту минуту осмотром смежной комнаты.
- Не хотела бы я, чтобы который-нибудь из моих сыновей работал в отеле... Как тут люди ведут себя!
- Вот что, молодой человек, - продолжал фермер, снимая пальто и роясь в кармане брюк.
- Сбегайте-ка вниз и купите мне три или четыре вечерние газеты - сколько найдется - и захватите кувшин со льдом, а когда вернетесь, получите пятнадцать центов на чай.
- Этот отель лучше, чем в Омахе, папочка, - объявила его супруга.
Здесь ковры и занавеси лучше.
Как ни был наивен Клайд, он не мог не улыбнуться про себя.
Однако лицо его сохраняло торжественную неподвижность, словно маска, лишенная всяких признаков мысли. Он взял мелочь и вышел.
А через несколько минут принес воду и вечерние газеты и удалился, улыбаясь, с пятнадцатью центами в кармане.