Но я не должна портить тебе настроение.
Я и не хочу этого, я ведь говорила тебе. Только ты приезжай и увези меня, как мы уговорились.
Я не буду такая, как сейчас, Клайд.
Я ведь не всегда такая.
Я уже начала готовиться к отъезду и занялась шитьем. Дела хватит на три недели, и за это время я ни о чем другом не буду думать.
Но ты приедешь за мной, правда, милый?
Ты больше не обманешь меня и не заставишь так мучиться, как до сих пор? Боже, как давно я терзаюсь, - с тех самых пор, как ездила домой на рождество!
А ведь ты и вправду хорошо ко мне относился.
Я обещаю не быть тебе в тягость. Я знаю, ты меня больше не любишь, и мне все равно, что будет дальше, только бы мне сейчас выпутаться из беды...
Но я честно обещаю, что не буду тебе в тягость.
Милый, не сердись за это пятно.
Видно, я сейчас просто не в силах владеть собой так, как раньше.
Ну, а теперь о моих здешних делах.
Родные думают, что платья мне нужны для вечеринки в Ликурге и что я, должно быть, там очень веселюсь.
Что ж, пускай лучше думают так, чем по-другому.
Мне, наверно, придется съездить за некоторыми покупками в Фонду, если я не смогу послать миссис Энс, портниху. Если я поеду и ты захочешь со мной увидеться до того, как приедешь сюда (хотя я в этом сомневаюсь), мы могли бы там встретиться.
Если бы ты захотел, я была бы очень рада повидать тебя, поговорить с тобой, прежде чем мы уедем.
Все кажется мне таким странным: я шью разные вещи и так хочу тебя видеть, а тебе этого вовсе не хочется - я ведь знаю.
Надеюсь, ты доволен, что уговорил меня поехать домой и теперь сможешь в Ликурге приятно проводить время, - ты ведь так это называешь?
Неужели ты в самом деле проводишь его намного приятнее, чем прошлым летом, когда мы ездили с тобой на озера и повсюду?
Но, во всяком случае, Клайд, ты, конечно, можешь сделать, что обещал. И не очень сердись на меня.
Я знаю, по-твоему, это очень тяжело, но не забывай, что если б я была похожа на других, я могла бы требовать большего.
Но я уже говорила тебе, я не такая, как другие, и никогда не могла бы стать такой.
Если ты сам не захочешь остаться со мной, после того как меня выручишь, - можешь уйти.
Пожалуйста, Клайд, напиши мне длинное, веселое письмо, даже если тебе и не хочется, и расскажи мне, как ты ни разу не вспомнил меня и ни капельки обо мне не скучал, с тех пор как я уехала (а ведь, бывало, тебе недоставало меня), и как не хочешь, чтобы я возвращалась, и как не можешь приехать раньше, чем через две недели, считая с этой субботы, если вообще приедешь.
Милый, я вовсе не думаю всех гадостей, которые пишу. Но я так устала, мне так тоскливо и одиноко, что я иногда не могу сдержаться.
Мне нужно поговорить с кем-нибудь, а здесь не с кем. Они не понимают, в чем дело, и я никому ничего не могу рассказать.
Вот видишь, я говорила, что не буду тосковать, унывать и злиться, и все-таки сейчас у меня это не совсем получается, правда?
Но я обещаю вести себя лучше в следующий раз - завтра или послезавтра, потому что мне становится легче, когда я пишу тебе, Клайд.
Пожалуйста, не сердись и напиши хоть несколько слов, чтобы подбодрить меня. Я буду ждать, мне это так нужно.
И ты, конечно, приедешь.
Я буду так счастлива и благодарна и постараюсь не слишком надоедать тебе.
Твоя одинокая Берта".
Контраст между двумя этими письмами привел Клайда к окончательному решению: он никогда не женится на Роберте. Никогда! И не поедет к ней в Бильц и, если только сумеет, не допустит, чтобы она вернулась в Ликург.
Разве его поездка к ней или ее возвращение сюда не положат конец всем радостям, которые лишь так недавно пришли к нему вместе с Сондрой? Он не сможет быть с Сондрой на Двенадцатом озере этим летом, не сможет бежать с нею и жениться на ней.
Господи, неужели же нет выхода?
Неужели никак нельзя избавиться от этого ужасного препятствия, на которое он натолкнулся?
И, прочитав оба письма (это было в жаркий июньский вечер, когда он только что вернулся с работы), Клайд в припадке отчаяния бросился на постель и застонал.
Какое несчастье!
Ужасная, почти неразрешимая задача!
Неужели никак нельзя убедить ее уехать куда-нибудь... надолго... или пусть она подольше останется дома, а он будет посылать ей десять долларов в неделю, даже двенадцать - добрую половину всего своего заработка.
Или пускай она поселится в каком-нибудь соседнем городке: в Фонде, Гловерсвиле, Скенэктеди; пока она еще может сама заботиться о себе, может снять комнату и спокойно ожидать рокового срока, когда понадобится доктор или сиделка.
Он помог бы ей найти кого-нибудь, когда придет время, если только она, согласится не упоминать его имени.
А она требует, чтобы он приехал в Бильц или встретился с нею еще где-нибудь, и все в эти две недели, не позже.
Нет, он не хочет, он не поедет!
Если она попробует его заставить, он решится на какой-нибудь отчаянный поступок... сбежит отсюда... или, может быть, отправится на Двенадцатое озеро, пока она будет ждать его в Бильце, и постарается уговорить Сондру (но какой страшный, безумный риск!) бежать с ним и обвенчаться, хоть ей еще и не исполнилось восемнадцати лет. И тогда... тогда... они будут женаты, и ее семья не сможет развести их, и Роберта не сможет его найти, а только, может быть, подаст на него жалобу... Ну что ж, разве нельзя от всего отпереться? Он скажет, что это ложь, что у него не было с ней ничего общего, кроме чисто деловых отношений, как у заведующего с работницей.
Ведь его никогда не видели Гилпины, и он не был с Робертой у доктора Глена под Гловерсвилом, и она сказала ему тогда, что не называла его имени.
Но какая выдержка нужна, чтобы все это отрицать!
Сколько нужно мужества!
Сколько мужества нужно, чтобы смотреть Роберте в глаза, - ведь труднее всего на свете будет встретить прямой и полный ужаса взгляд ее обвиняющих, невинных голубых глаз!