Как просто разрешилась бы эта головоломная, мучительная задача!
Однако... стоп!.. не спешить. Может ли человек, хотя бы в мыслях, допустить для себя такой выход из тупика, не совершая преступления в своем сердце - поистине ужасного, чудовищного преступления?
Нет, нельзя даже и думать об этом.
Это скверно... очень скверно, ужасно!
И, однако, если бы, - разумеется, нечаянно - несчастье все же случилось?
Ведь это был бы конец всем его тревогам из-за Роберты...
И потом - не бояться ее, не переживать никаких страхов и сердечных мук из-за Сондры.
Тихое, спокойное, без криков и ссор разрешение всех его теперешних затруднений, и впереди одна только радость, навсегда!
Просто случайная, непредвиденная катастрофа - и потом блестящее будущее!
Но уже сама мысль об этом и о Роберте (почему его мозг упорно связывает это с Робертой?), сама эта мысль ужасна, и он не должен, не должен пускать ее в свое сердце.
Никогда, никогда, никогда!
Не должен!
Это отвратительно!
Ужасно!
Ведь это мысль об убийстве!
Убийстве?!
Но он был до того взвинчен письмом Роберты и полной его противоположностью - письмом Сондры... в таких очаровательных и соблазнительных красках рисовала Сондра свою - и его - жизнь, что он и под страхом смерти не мог отделаться от мысли о таком как будто легком и естественном разрешении всех своих затруднений... если бы только такой случай произошел с ним и с Робертой.
В конце концов разве он замышляет преступление?
Нет, он просто думает, что если бы случилось такое несчастье, если бы только оно могло случиться...
Да, но _если бы только оно могло случиться_!
Темная и злая мысль, которую он не должен, _не должен допускать_. НЕ ДОЛЖЕН.
И все же... все же...
Он превосходный пловец, он, без сомнения, доплыл бы до берега, каково бы ни было расстояние.
А Роберта - он это знает (ведь прошлым летом они ездили на озера и купались) - не умеет плавать.
И тогда... тогда... Ну, тогда, если он ей не поможет, то, конечно...
Он сидел в своей комнате, в темноте, между половиной десятого и десятью вечера и думал об этом, - и у него было странное, беспокойное ощущение, словно мурашки бегали по всему телу, от корней волос и до кончиков пальцев.
Удивительная и страшная мысль!
И ее подсказала ему эта газета.
Разве не странно?
И вдобавок в той местности, куда он теперь поедет к Сондре, повсюду много, очень много озер, десятки, как она говорила...
А Роберта любит дальние прогулки и любит кататься на лодке, хотя она и не умеет плавать, не умеет плавать... не умеет плавать.
И вот они или, по крайней мере, он едет туда, где множество озер... Они могут поехать вдвоем - он и Роберта, - почему бы и нет? Почему? Ведь они уже говорили о том, чтобы съездить куда-нибудь за город четвертого июля, когда обдумывали свой окончательный отъезд.
Но нет, нет!
Как бы он ни хотел отделаться от Роберты, самая мысль о несчастье с нею слишком гнусна, преступна, ужасна!
Нет, он ни на одно мгновение не должен пускать в свое сердце такие мысли.
Это слишком мерзко, слишком низко, слишком страшно!
Ужасная мысль!
Подумать только, что она пришла ему в голову!
И как раз теперь, теперь, когда Роберта требует, чтобы он уехал вместе с нею.
Смерть!
Убийство!
Убийство Роберты!
Но надо же спастись от нее, от этого бессмысленного, настойчивого, непреклонного требования.
Уже при одной мысли о нем Клайд весь похолодел и покрылся потом.
И теперь, когда... когда...
Но об этом нельзя думать, нельзя!
И вдобавок - смерть еще не родившегося ребенка!
Но как же можно думать о таких вещах с расчетом, преднамеренно?
И все же... сколько людей тонет вот так в летнее время... юноши и девушки... мужчины и женщины... здесь и там... повсюду!
Разумеется, он не желает, чтобы что-либо подобное случилось с Робертой.