Безысходность, тупик!
Опасность потерять Сондру!
Да, но убить...
Он вытер разгоряченное влажное лицо, остановился и посмотрел на группу деревьев среди поля, - они чем-то напомнили ему те деревья... там... не нравится ему эта дорога.
Становится слишком темно.
Лучше возвратиться в город.
Но та дорога, ведущая к югу, к Бухте Третьей мили и к Серому озеру... По ней можно дойти до Шейрона и до виллы Крэнстонов. Он мог бы пойти по ней после...
Боже!
Озеро Большой Выпи... в сумраке деревья на берегу будут похожи на вот эти - неясные и угрюмые.
Это должно случиться под вечер, конечно.
Никому и в голову не придет попробовать... словом... сделать это... утром, когда так светло...
Так поступил бы только дурак.
Но вечером, в сумерки, вот как теперь, или немного позже...
Но нет, к чертям эти мысли, он не желает их слушать!
И однако... никто, наверно, не увидит там ни его, ни Роберту.
Это так просто - поехать куда-нибудь на озеро, хотя бы на Большую Выпь... под предлогом свадебного путешествия... скажем, четвертого июля... или позже - после пятого, когда там будет меньше народу.
И записаться не под своей фамилией... под чужой, чтобы не оставить следов...
И потом так просто вернуться в Шейрон и на дачу к Крэнстонам поздно вечером или, может быть, рано утром на следующий день и сказать, что он приехал с утренним поездом, который приходит около десяти...
А потом...
К черту! Почему его сознание упорно возвращается к этой мысли?
Неужели он в самом деле замышляет такое?
Да нет же!
Он не может!
Он, Клайд Грифитс, не может серьезно думать ни о чем подобном.
Это невозможно.
Он не может, нет.
Это невозможно и слишком гнусно, нельзя даже представить себе, что он, Клайд Грифитс, способен совершить подобный поступок.
И все же...
И тотчас в нем настойчиво заговорило гнетущее сознание собственной никчемности и неспособности к такому мрачному преступлению.
Он решил вернуться в Ликург, - там по крайней мере он будет среди людей. 45
У людей с болезненной чувствительностью и обостренным воображением, если их интеллект - притом не наделенный особой силой - сталкивается с трудной и сложной задачей, бывают такие минуты, когда рассудок, еще не сброшенный со своего пьедестала, все же выходит из равновесия и корчится, словно в пламени; когда человек потрясен и сознание до того одурманено, что - по крайней мере на время - безрассудство или смятение, заблуждение или ошибка могут одержать верх над всем остальным.
В таких случаях воля и мужество, встретив серьезные трудности, которых они не могут ни перенести, ни победить, как бы отступают, обращаются в поспешное бегство, оставляя место панике и временному безумию.
И рассудок Клайда можно было сравнить теперь с маленькой разбитой армией, бегущей перед сильным противником; иногда среди поспешного бегства она останавливается на мгновение, обдумывая, как спастись от полного разгрома, - и в своем паническом страхе хватается за самые роковые, самые рискованные планы спасения от грозящей и совершенно неизбежной судьбы.
Взгляд Клайда становился напряженным, порою безумным; минута за минутой, час за часом он снова и снова возвращался все к тем же мыслям и поступкам, проверяя их шаткое равновесие. Но выхода не было - нигде ни малейшей лазейки.
И тогда снова напрашивалось решение, как будто подсказанное газетной заметкой, но психологически порожденное его собственными мучительными, страстными и безуспешными поисками выхода и потому особенно навязчивое.
В самом деле, словно из глубин какого-то низшего или высшего мира, о существовании которого он никогда не догадывался и куда ни разу не проникал, из мира, находящегося вне жизни и смерти и населенного совсем иными существами, чем он сам, - как дух от случайного прикосновения к лампе Аладдина, как джин, возникший в виде дыма из таинственного кувшина, попавшего в сеть рыбака, перед ним вдруг предстал некий коварный, дьявольский замысел, таившийся в его душе, чудовищный, но властный, коварный, но манящий, дружелюбный, но жестокий; он предоставлял Клайду выбор между злом, грозившим ему гибелью (несмотря на его сильнейшее сопротивление), и другим злом, которое хотя и наполняло его душу отвращением и жгучим ужасом, но все же обещало впереди свободу, успех и любовь.
Его мозг можно было в это время сравнить с запертым безмолвным залом, где, против собственной воли, он оказался в полном одиночестве и вот размышляет над таинственными и страшными желаниями или советами какой-то темной, первобытной части своего "я", не в силах ни отречься от нее, ни бежать и не находя в себе мужества как-либо действовать.
Ибо теперь заговорило его худшее и слабейшее "я".
Оно говорило:
"Хочешь избежать требований Роберты, которые доныне, до этой самой минуты, казались тебе совершенно неотвратимыми?
Слушай!
Я укажу тебе путь.
Он ведет через озеро Пасс.
Та газета - ты Думаешь, напрасно она Попала тебе в руки?
Вспомни Большую Выпь, глубокую иссиня-черную воду, остров на юге, пустынную дорогу к Бухте Третьей мили.
Как раз то, что тебе нужно.
Перевернись лодка или байдарка на таком озере - и Роберта навсегда уйдет из твоей жизни.
Она не умеет плавать!
Озеро... то озеро... которое ты видел, которое я показал тебе... разве оно не идеально подходит для этой цели?
Такое уединенное, редко посещаемое и в то же время сравнительно близкое - не больше ста миль отсюда.