И эта мысль терзала его, ибо теперь ему казалось, что на самом деле он не виноват, - ведь в последнюю минуту в душе его совершился переворот!
Но кто поверит этому теперь, раз он не вернулся и не сообщил о случившемся!
А сейчас уже невозможно вернуться.
Если Сондра услышит, что он был на этом озере с фабричной работницей, что он записал ее в гостинице как свою жену...
Боже!
А потом объяснять все это дяде или холодному, жестокому Гилберту... и всей этой шикарной, циничной молодежи в Ликурге?..
Нет, нет!
Зайдя так далеко, он не может отступить.
Иначе катастрофа... быть может, смерть.
Он должен использовать, насколько возможно, это ужасное положение, использовать свой замысел, который привел к такой странной, словно оправдывающей его развязке.
Но эти леса!
Наступающая ночь!
Жуткое одиночество и опасности, таящиеся всюду и во всем!
Что делать, что сказать, если кто-нибудь встретится?
Он был в полном смятении, на грани душевного и нервного расстройства.
Хрустни сучок - и он бросится бежать, как заяц.
В таком состоянии он дождался темноты и углубился в лес, но прежде отыскал свой чемодан, переменил костюм и, выжав мокрую одежду и попытавшись кое-как высушить ее, уложил в чемодан, покрыл сухими ветвями и хвоей, а затем спрятал штатив фотографического аппарата под стволом упавшего дерева.
И все упорнее он думал о своем странном и опасном положении.
Что, если кто-нибудь был на берегу в ту самую минуту, когда он нечаянно ударил Роберту, и оба они упали в воду, и она так пронзительно и жалобно закричала? Что, если кто-нибудь видел это... один из тех сильных, здоровенных парней, которых он заметил здесь днем... быть может, вот сейчас кто-то поднимает тревогу - и уже в эту ночь десятки людей пустятся его преследовать.
Охота на человека!
Они схватят его, и никто не поверит, что он ударил ее нечаянно!
Его даже могут линчевать, не дожидаясь законного суда.
Это возможно.
Это бывало.
Веревка на шею.
Или, может быть, пристрелят здесь, в лесу.
И даже не выслушают, не дадут объяснить, как это случилось... как долго она преследовала и мучила его!
Никто никогда его не поймет!
И, думая об этом, он шел все быстрей и быстрей - так быстро, как позволяли крепкие, густо растущие колючие молодые деревца и зловеще потрескивающие под ногами сухие ветки, - шел, твердя мысленно, что дорога к Бухте Третьей мили должна быть у него справа, а луна, когда взойдет, слева.
Но, боже, что-это?
Ужасный звук!
Словно жалобный и зловещий стон некоего духа во тьме!
Вот!
Что это?
Он выронил чемодан, весь в холодном поту опустился на землю и в страхе съежился у подножия высокого ветвистого дерева, оцепеневший и недвижимый.
Ужасный крик!
Да это же сова!
Он слышал ее крик несколько недель назад, когда был на даче Крэнстонов.
Но здесь!
В этой чаще!
В этой тьме!..
Надо идти, надо поскорее выбраться отсюда, это ясно.
Надо прогнать эти страшные, ужасающие мысли, иначе у него вовсе не останется ни сил, ни мужества.
Но взгляд Роберты!
Тот последний молящий взгляд!
Боже!
Ее глаза и сейчас перед ним.
И эти отчаянные, ужасные крики!
Неужели они будут все время звучать у него в ушах... до тех пор, пока он не выберется отсюда?
Поняла ли она, когда он ее ударил, что это случилось без злого умысла... что это было только мгновение гнева и протеста?